Саломея

По другой стороне реки пролетел из крепости изящный возок лекаря-прозектора — Фалькештедт повёз голову во дворец.
Рене снял саквояж с парапета, рукой в перчатке стряхнул с себя снег — то были уже другие перчатки, шоколадно-кофейные перчатки пропали, — поправил свою смешную шляпу и быстрым шагом направился к дому. Он знал, что походка выдаёт его — слишком плавная, слишком лёгкая, воздушная поступь церемониймейстера — но никак не мог заставить себя ступать тяжелее.
    
19. Black hole sun, won’t you come?
 
— Я хорошо делаю расчёты и недурно свожу бухгалтерские счета. Но обер-камергер — это ведь немного не то. Обер-камергеру необходимы ловкость и лёгкость, чтобы менять тарелки и переодевать чулки на монаршей особе. А я неуклюж, мой Фриц, и разбил уже тысячу тарелок, и изорвал миллион чулок.
Пастор Фриц поднял потупленные прежде глазки и посмотрел на хозяина. Герцог, даже страдающий, распластанный по дну меланхолии, всё равно пробуждал у святого отца какие-то вовсе нехристианские чувства — зависть и кое-что похуже.
Смуглый красавец в драгоценном халате, изнизу серебристой иллюминацией озарявшем его резкие черты, где резкость и хищность были нарочно подчёркнуты гримом, герцог сидел, закинув ногу на ногу — туго натянутые чулки, совершенство линий. У ног его дремала собака, лохматая борзючка Флора-вторая, время от времени просыпалась, поднимала голову, глядела на пастора презрительными влажно-золотыми глазами. На колене у герцога покоилась книга — французский роман, весь прочитанный, все страницы разрезаны — и герцог машинально что-то рисовал пером на полях, водил рукой, иногда забывая обмакнуть перо в чернильницу. Пастор пригляделся — герцог рисовал чьи-то грациозные ножки в чулках с подвязками — как иллюстрацию к своей обер-камергерской бездарности.
— Он однажды сказал мне: «раздеваешь персону — как будто разворачиваешь конфету». Я запомнил, но я так не сумел, конечно. И он показывал мне — как же… Он научил меня правильно ставить трость, и ударения, и интонации в разговоре, тогда, в самом начале, когда я был ещё никто и ничто. Он отдал мне своего танцмейстера. Он отдал мне своё собственное выгодное место, и сам отступил в тень, а я принял, как должное, и не решился благодарить. Но вот это: «ты раздеваешь персону — как будто разворачиваешь конфету». Я просил и просил его повторять, показать мне ещё и ещё раз, нарочно, как будто никак не мог выучиться…
Царица сейчас, в это самое время, умирала. Бинна Бирон сидела возле неё, держа её руку в своей, и ожидала ортодоксального попа со святыми дарами. Герцог вызвал Фрица к себе в покои для исповеди, на эту короткую минуту между соборованием и агонией их хозяйки. И пастор, конечно, полагал, что дюк Курляндский станет жаловаться на непрочность своего положения, на одиночество среди хищных русских, на потерю старого друга. А он…
Пастор даже рассердился.
— Вы не исповедуетесь сейчас, сын мой, вы грешите, — сказал он кратко и зло, вставая с кресел. — Я говорил вам и прежде, эта ваша дорога — дорога в ад. А вы опять. Сойдите с сего пути, раскайтесь, одумайтесь — и я вернусь к вам снова, и выслушаю вас, и отпущу прегрешения. А пока что вы попросту не желаете отказаться, напротив, вы желаете погружаться в адское пламя ещё и ещё.
Герцог пожал плечами, сердитость пастора его то ли забавляла, то ли огорчала, но точно не злила. Он перестал рисовать ноги на полях своей книги и теперь всего лишь штриховал какие-то полосы и клетки, похожие на шотландский тартан. Он и забыл, кажется, что Фриц здесь. Выговорился, отвёл душу — как будто прошептал свою тайну в глухой колодец — и довольно.
Пастор наклонился, погладил заворчавшую золотистую Флорку и вышел вон — без прощания и даже без поклона.
Но герцог и не заметил, был пастор, нет пастора, какая разница.
Влетел, как бабочка, на мгновение, на секунду, трепеща жемчужными крылами, но ведь для того лишь, чтобы ужалить.
— Ах, я на минуточку, принцесса Аврора, ведь он будет здесь вот-вот, и ему нельзя меня видеть.
— Кто будет, Шетарди?
Давний дружочек цесаревнин, французский посланник, кудрявая овечка нежнейшая, но с острыми ядовитыми клычками. Лисавет смотрела, как он гарцует от окошка к окошку, вглядываясь — не едет ли? — кого он там опасался и ждал. Шетарди был в шубке, в пушистой шляпе, так и не снял, не разделся, спешил — подлететь к Авроре, царапнуть зубками и отбежать прочь.
— Регент собирается к вам, ваше высочество, — пояснил Шетарди, — выразить скорбь. Излить посильно.
— Спасибо, что сказал, посол, — уловила Лисавет порхающую бабочку за рукавчик, притянула к себе, потрепала по щеке, глядя в неверные ангельские глаза, — я подготовлюсь, надену траур. А то всё в домашнем, неловко… Спасибо.
Вчера соперница её, тётка-кузина, Аннушка Ивановна, умерла. Все уж знали. Камень в тёткином животе рос-рос, да и дорос до самого сердца. Тётушки не стало, но остались царь-младенец, и регент-герцог, не с самой выигрышной комбинацией карт на руках, но зато с тузом в рукаве. Значит, он едет, уже тотчас, на другой день после смерти своей хозяйки, скрепить их с Лисавет прежний уговор.
Шетарди трепыхнул крылами, тихо рассмеялся, лозой качнувшись внутри распахнутой шубы.
— Как же его светлость к нему кинулся вчера! Через всю залу! — с придыханием пролепетал он. — Не говорил с ним три месяца, а вчера — к одному ему. «Государыня умирает, что же мне делать?» Так познаются люди…
Лисавет не стала переспрашивать, к кому же кинулся светлость, поняла. Что ж, не знающий толком регламента герцог обратился с вопросом к распорядителю церемоний — как вести себя в подобном случае? Когда государыня умирает и башня падает — вам на голову. Это разумно и логично, спросить совета у человека, уже похоронившего двух своих хозяек. Принцессу Софию-Шарлотту и царицу Екатерину. Он наверное знает.
— И что ответил ему Ренешка?
— Обер-гофмаршал сказал лишь: «Я не знаю, что делать». Он сам растерялся, даже не столь от смерти, сколь от сего стремительного движения, полёта через всю залу. Он и не ждал уже…
— Спасибо, друг мой!.. — Цесаревна услышала Шетарди, осязаемо царапнувшие по коже его клычки. — Спасибо и прости. Беги восвояси, я должна одеться.
Лисавет переоделась в кокетливый, заранее сшитый траур и уселась у окошечка, ждать. Герцог прибыл тотчас после отъезда Шетарди, и герцогская карета вкатилась в утренний наезженный санный след.
— Вам идёт траур. Но закажите у той же портнихи и подвенечный наряд — и обвенчаемся, как только позволит регламент, — говорил ей герцог, целуя руки. Сам он был не в чёрном — чёрного не терпел — но в трауре цвета темнейшего маренго, тоже весьма кокетливом, ценою в четыре псковские деревни. — Или закажите платье у моей портнихи, у мастерицы Моли-Дидье. Она в Париже, но пока провозимся с похоронами, как раз успеем и передать мерки, и дождаться заказа.
— А что же ваша супруга? — напомнила Лисавет, не отнимая руки — герцог так нежно её целовал.
— У нас, у лютеран, брак не есть таинство, — напомнил и герцог, — а значит, я смогу легко развестись.
А ведь Бинна твоя, мой друг, католичка, папская гадючка. Так ли? Но Лисавет не стала спорить, с неохотой вынула руку из его руки, села в кресло и гостя пригласила — садись. Он опустился не в кресло рядом, но на паркет у ног её. Выучен тёткой, дрессирован. Хорошо, что цесаревна благоразумно удалила слуг.
— Страшно мне, Яган, Иван мой Карлович, — призналась Лисавет совершенно искренне. — Мюних был на днях у меня, монастырём стращал. Мол, высуну нос — и тотчас меня в железа.
  
— Он всех пугает, этот муравьиный лев, — рассмеялся герцог, — пугает, да никому не страшно.
Но смех его прозвучал, как натянутая, рвущаяся ткань. Впрочем, он же ещё был болен, голос звучал с хрипотцой, и остро торчали скулы, и тени под глазами, глубочайшие, чернейшие, замазаны были кое-как белой пудрой.
— Мне страшно, — возразила Лисавет.
— Не бойся, Лизхен, — он положил подбородок на её колено и глядел снизу вверх, как гончий пёс на хозяйку. — Ты уже свободна, осталось малость. Лишь обвенчаться, и мы станем с тобой, как ты хотела — соправителями, равными в своей власти. И ты сможешь, как при папеньке твоём, делать что пожелаешь и брать что захочется. Хоть весь хор Казанского собора.