Саломея

— Не тщитесь угадывать… — Десэ усмехнулся под своими платками. — Знаете легенду про Эроса и Танатоса? Я вижу, что не знаете. Я предложил бы вам перекинуться в карты на этих удобных столах, но, кажется, уже слышу на лестнице его лёгкую поступь. Встречайте вашего мумификатора, Коко!
На ледяных ступенях прозвучала стремительная дробь шагов. В полукруглой арке возник силуэт, тонкий и тёмный, как игла, на острие которой — смерть.
  
Чёрная шляпа — дворяне таких не носят, нелепая шляпа с опущенными, как уши, полями, чёрная маска и видавший всё на свете линялый плащ. А перчатки и ботфорты — увы, беспечному конспиратору! — от лучшего в городе скорняка. Шпаги не было на изящном господине, но в руке он держал саквояж, вроде тех, с какими лекари являются к пациентам. Фалькенштедт озадачился — кто перед ним — доктор, дворянин, проходимец?
— Рекомендую вам моего коллегу, господина Рьен, — представил гостя Десэ с глумливой торжественностью.
Рьен в ответ не произнёс ни слова. Он бесшумно, как тень, приблизился к озарённому лампами столу — лицо его было безразлично и неподвижно под бархатной маской. Десэ подошел к нему сзади, снял плащ и помог надеть прозекторский кожаный фартук. Поставил саквояж на стол возле многострадальной головы. И бережно повязал на лицо месье Рьена спасительный платок — голова воняла нестерпимо.
Драгоценные перчатки коснулись свалявшейся белокурой пеньки трепетными кофейно-шоколадными пальцами.
— Её величество намерены носить трофей сей на бедре, как Маргарита Валуа носила голову Ла Моля? — раздался тихий, холодный и отчего-то очень отчётливый голос.
— Увольте, нет! — всполошился перепуганный Фалькенштедт. — Его императорское величество повелели поместить голову в сосуд со спиртом и к утру доставить в покои его августейшей супруги. Но вы же видите, месье Рьен, голова без глаз, и в столь жалком виде… Государыня не простит нас, если мы доставим ей кавалера таким.
— Не простит — вас? — тихий голос был как скальпель — из хирургической стали.
— А на кого же ей гневаться? — развёл руками злополучный лекарь-прозектор. — На палача — нельзя…
— Я вас понял, — месье Рьен опустил веки, соглашаясь, и доктор поразился — какие длинные у него ресницы. — Вам придётся выйти, пока я не приглашу вас вернуться обратно. Десэ, тебе придётся ассистировать.
— Да, хозяин! — с насмешливым подобострастием отозвался чёрный пастор.
— Подбери мне краски, которые не смываются спиртом, и наверти побольше турунд из корпии — тут нам ещё чистить и чистить эти авгиевы конюшни, — распорядился Рьен безразличным и деловым тоном. — Ступайте же, доктор, чем раньше вы уйдёте, тем раньше мы закончим.
— Выйдите вон, Коко, — велел бесцеремонный Десэ, уже по локоть погружая руки в саквояж.
Фалькенштедт пожал плечами и с независимым видом, даже насвистывая, поднялся по лестнице наверх — в гости к караульным.
— Такое поле для куртуазного юмора, — проговорил задумчиво Рьен, распутывая длинные белокурые волосы бедного кавалера, — а мне отчего-то не хочется упражняться в остроумии.
Десэ пришёл в караулку за доктором, когда на улице уже светало. Фалькенштедт, обыгравший за ночь гвардейцев в карты, да что там — наголову их разбивший, — глядел именинником.
— Принимайте работу, Коко, — пригласил добродушно пастор.
Лекарь-прозектор в сопровождении двух неумеренно любопытных гвардейцев спустился по лестнице вниз, в морг. Банка со спиртом, озарённая медовым светом прозекторских фонарей, красовалась посреди мраморного стола — словно хрустальный шар, в котором ведьмам является сатана. Словно чудовищный голубоватый аквариум. Кавалер-русалка плавал в своём аквариуме — будто спал. Каким-то чудом волосам его вернулась шелковистая пышность, а лицо обрело прежние черты — хотя бы отчасти. Это был уже не тот прекрасный Виллим Иванович, конечно, но — его бело-золотой призрак, в котором угадывались прежние его черты, проступала, как насекомое сквозь янтарь, ускользающая красота, уходящая натура.
— Красивый был мужчина, — сказал мечтательно лекарь-прозектор, — даже жаль…
— А ведь даже глаз не было, — припомнил гвардеец нанесённый воронами ущерб, — и дыры были — вот такие… А теперь гладко.
— Как вы это сделали? — спросил, любуясь, Фалькенштедт. — Он такой красивый теперь — государыня будет плакать…
Гвардейцы хором зашипели на глупого немца, а Десэ ответил, красуясь:
— Первый секрет мумификатора — щёки, умело подложенные ватой.
— А где же ваш маэстро?
Фалькенштедт огляделся — не было видно ни самого господина Рьен, ни его волшебного саквояжа.
— Утро… — Пастор, явно веселясь, воздел руки в перчатках и даже пошевелил пальцами. — С первым криком петуха химера переходит в другую свою ипостась, и при свете дня вы её уже не узнаете. Забудьте о месье Рьен — на то он и Рьен, чтобы пропадать без следа. О цене вы говорили со мною, Коко, со мною вам и расплачиваться. Не думайте, что я дам вам унести во дворец этот аквариум прежде, чем вы отсчитаете мне положенный гонорар.
Рене поставил саквояж на заснеженный парапет и задумчиво смотрел на ледяную дымно-серую реку. Утро впервые застало господина Рьен в ночном его невзрачном наряде. Редкие утренние прохожие не обращали на Рене никакого внимания — принимали, наверное, за лекаря, идущего домой от ночного пациента. Аборт прошел неудачно, вот лекаришка и пригорюнился…
Река спала под стальным своим одеялом, и отважные рыболовы сидели на льду возле лунок. Снег на гранитных откосах набережной похож был на силуэты птиц, распластавших крылья. Птиц, упавших с неба на этот чёрный гранит и не имеющих более сил подняться — вовеки. Рене задумался об удивительном парадоксе: отчего он в который раз гримирует после смерти тех, кто был ему дорог? Принцесса Шарлотта, папи, де Монэ… Можно сколько угодно врать себе о том, что они были ему безразличны, но они не были ему безразличны. Не любимы, но всё-таки дороги.
Впервые за столько лет Рене не хотелось возвращаться в свою золотую форму — оттого, наверное, и не спешил он домой. Конечно, он не застанет утренней сцены, которой предстоит вот-вот разыграться во дворце — не по чину какому-то камер-юнкеру при подобном присутствовать… Но Рене отчего-то знал, как всё будет — оттого, наверное, что был он церемониймейстер божьей милостью и легко выстраивал в своей голове — все возможные мизансцены.
Представлялся ему аквариум, накрытый красным шёлковым платком — прежде виденным на портрете кавалера де Ла Кроа, работы живописца Каравака.
Его величество сорвёт с аквариума кроваво-красное покрывало — и преступная его жена, незадачливая Цирцея, сможет сколько душе угодно любоваться голубоватой от потери крови головой своего кавалера. Врал Фалькенштедт, Екатерина не станет плакать. Рене хорошо уже изучил её за несколько лет придворной службы. Она будет смотреть, не сводя с кавалера глаз, и не выдаст себя — ни словом, ни жестом. Просто будет смотреть, не отрываясь, пока не упадёт без чувств. «Но на горящие угли уже поставили для неё железные туфли; их принесли, держа щипцами, и поставили перед нею. И она должна была ступить ногами в раскалённые докрасна туфли и плясать в них до тех пор, пока, наконец, не упала замертво наземь». Чёрт бы побрал шотландскую бабушку с её страшными сказками!..
Рене не сочувствовал ни Екатерине, ни её, прямо скажем, неумному кавалеру — просто потому, что не понимал, что такое у них было. Сам он ни за что не умер бы за любовь. Фу!.. Но он и не жалел, что передал яд, тогда, на злосчастном их свидании — ему, своему зеркальному отражению, бедному, глупому, прекрасному де Монэ. Рене передал яд — ему, кавалер передал яд — и ей. Де Монэ целовал крест на эшафоте, на глазах своей невезучей Цирцеи, и Рене хотелось бы верить, что то был тайный знак, последний жест, скрепляющий их договор. Или нет?
  
Рене не впервые чувствовал себя ничтожеством и трусом, но впервые, как выражаются в Тайной канцелярии, «злоумышлял против первого пункта». Желал мысленно смерти верховной особе. За жестокость его, слепоту и развратное легкомыслие. Хотя, казалось, кому тут судить?