Саломея

— И ты помог ему?
— Позволь не отвечать. Но Тёма-то застал меня у де Монэ, и знай он, зачем я там, ему ничего не стоило меня уничтожить. Он бы не затруднился. Моя репутация и так нехороша, а тут на выбор — или отравитель, или содомит. Слава богу, он посчитал меня вторым, не первым.
— К чему ты это припомнил? Артемий никогда мне этой истории не рассказывал — если ты пытаешься оправдаться.
  
— А ты ещё не получал от него золотых амуров? — Лёвенвольд струной вытянулся в кресле, как любопытная, навострившая ушки лисичка. — Символ любви навек? Не стоят ли они уже — где-нибудь на одном из двенадцати твоих каминов?
— Ревнуешь? — скопировал герцог его недавний лукавый вопрос. — Нет, Рене. Артемий Волынский для меня всего лишь нанятый человек, креатура, клиент, но никакой любви между нами нет. Я никогда не подпускал его к себе, как это сделал де Монэ. Артемий и так опасен, я сдуру подставил ему шею — глупо подставлять ещё и зад.
— Эрик, ты же знаешь, — проговорил Лёвенвольд нежно и мягко, словно мехом выстилая кошачий гробик, — что бы ты ни сделал, как бы ни ошибся — я всегда тебя спасу. И от Артемия, и от кого захочешь — только скажи.
— Тебя и просить не нужно — сам везде влезаешь, — проворчал герцог.
— Я твой бог из машины, Эрик. Ангел, поднимающий тебя на крыльях — из этого твоего — ада одиночества.
— Не нужно, Рене, больше поднимать меня из ада. Я желаю справляться сам. Плохо, ошибаясь — но сам. Прошу, оставь. Мне не нужен суфлёр. Дай мне жить самому, как получится, как сумею.
— Вольному воля, спасённому рай, — неожиданно по-русски выговорил Лёвенвольд, очень чисто и чётко. Встал из кресла, мгновенно внырнув ногами в туфли. Клетчатый килт прикрыл кремовые гладкие колени, качнулось на берете залихватское пёстрое перо. — Прощай, спасибо за шоколад.
Герцог невпопад припомнил, что в бирманском театре теней — куколки очень тщательно позолочены и раскрашены, пусть на экране и видны зрителям одни лишь их силуэты. На белом полотне играют монохромные тёмные абрисы, и никто не подозревает, как же на самом деле изысканны невидимые актёры. У кукол искусно расписаны лица, наклеены волосы и прорисованы губы, глаза, бровки, ушки, серёжки, манжеты. Никто не увидит, но всё равно… Пушистый спорран, беретик и непременный килт, под которым — никакого белья.
Лёвенвольд упорхнул навстречу своим придворным обязанностям, чтобы попасть на службу, ему достаточно было всего лишь перейти в северное крыло здания — герцогские покои располагались во дворце в прямом соседстве с императорскими. Лёвенвольд подхватил свой позолоченный гофмаршальский жезл и был таков, отправился следить за придворным регламентом, подготовкой к машкераду и чистотою шей и ногтей некоторых высокорожденных грязнуль. Многие такие невезучие грязнули с лёгкой руки обер-гофмаршала отправлялись от двора — мыться и вычёсывать вшей.
Герцогу всегда казалось удивительным, что столь мягкий и ласковый человек, как Лёвенвольд, мгновенно преображается на службе в жесточайшего диктатора — и на мысочках прыгают перед ним не только балерины, но и вся зловредная труппа господина Арайи, сплошь состоящая из коварнейших интриганов и опасных хитрецов. Как удаётся ему толстых фрейлин, вчерашних боярынь из терема, вдохновлять брить усы и носить чулки, да ещё и регламентированных цветов? Или министров — отваживать от прилюдного почёсывания и фырканья над табакерками?
«Оттого, что двуличие и тщеславие, кажется, даже изображаются на гербе у Лёвенвольдов, в образе двух голых самодовольных щитодержателей. Он прирождённый шпион и методы имеет соответствующие», — подумал злой герцог, которого вся эта свора попросту боялась и не уважала. А Лёвенвольда, выходит, наоборот… Чёрт бы драл его, вот же Мон Вуазен доморощенный!..
Герцог подошёл к окну и разозлился ещё больше — из саночек выбиралась на снег его Бинна со своей косоглазой прислужницей, а с ними — безутешный вдовец, герой недавней бездарной войны, блестящий генерал Густав фон Бирон, с папкой для рисования и с художественными принадлежностями в белоснежных генеральских перчатках.
Герцог тяжёлым, стремительным шагом вошёл в покои жены — когда сладкая парочка как раз разбирала на столе свои художественные трофеи.
Герцогиня Бинна освободилась от шубы, и стало понятно, почему когда-то молодой проходимец фон Бюрен не удержался и похитил её из родного дома. У герцогини была очень тонкая талия, узкая детская спинка и развитый необычайно бюст. Это сочетание производило ошеломительное впечатление — многие мужчины даже не помнили, какое у герцогини лицо. Леди Рондо писала о Бинне — «такой шеи и бюста я не видела ещё ни у одной женщины» и, в общем, не лгала — подобные аномалии нечасто встречаются.
Герцог поцеловал ещё холодные после улицы Биннины руки — и повернулся к Густаву с ироническим возгласом:
— Я слышал, братец, можно тебя поздравить? Крепость пала после трехмесячной осады?
Бинна сразу поняла, о чём он говорит — о балерине Крысиной — и сморщила тонкий носик.
— Igelschnäuzchen, закрой руками уши, — продолжил невоспитанный герцог. — Густель наверняка захочет похвастаться.
— Вот идите к себе и хвастайтесь, — предложила Бинна. — У меня разрешается хвастаться только приличным, а приличного вы не знаете.
— Пойдём, — герцог подхватил брата под руку и увлёк за собою, и в дверях обернулся к жене с насмешливым — Вы ханжа, принцесса. Нет в вас куртуазной лёгкости.
— Helas, — легко отозвалась Бинна на чистейшем французском.
Герцог фыркнул и пропал за дверью.
Бинна разложила на столе портреты трёх рыболовов, и картину в целом, и наброски значительных мелочей. Завтра она перепишет всё красками, и можно подумать, как всё это будет выглядеть на ткани.
Гензель, Густель… Бинна в который раз пожалела, что в своё время ей достался не тот брат. Спокойный уравновешенный Густель был словно создан в пару скромной холодноватой Бинне. Но могла ли она выбирать?
Эрик фон Бюрен появился однажды в размеренной жизни девицы Трейден и всё мгновенно переломал, растоптал, перепортил. Из уютного мира рукоделия, католических гимнов, латинских стихов — попросту похитил девицу и забрал себе.
Ах, какой был тогда скандал! Девушка из рыцарского дома, и рядом с ней полукровка, сын шталмейстера и земгальской крестьянки… Весь мир был против их брака, и маменька, и папенька, и пастор. И только герцогиня Анна, благоволившая к молодой своей фрейлине Трейден — была за. Она и устроила им свадьбу. Была милостива к ним обоим. Герцогине, бездетной вдове, очень уж по душе пришлась чета фон Бюрен — молодые, красивые, ей приятно было матерински обнимать их обоих своим крылом.
Бинна быстро поняла, что муж её, Эрик фон Бюрен, нравится герцогине из их пары всё-таки чуть больше. На эту карту можно было и поставить.
Он так слушался её поначалу, её Эрнст Иоганн, Эрик, Гензель, он ел с её ладони, как пёс. Этот волшебный мезальянс был его первой значительной победой — женитьба на девушке много выше себя по рождению. Женитьба по любви, на красавице, на приданом. И всё ему, ничтожному полуземгальцу… Для Бинны ничего не стоило уговорить молодого мужа и на вторую в жизни победу — явиться в полночь на порог герцогининых покоев — правда, пришлось легонько подтолкнуть его, туда, в спальню. Ступайте же, Эрнст Иоганн, Эрик, Гензель, ваш выход…
Вот он вошёл к ней, со свечкой в руке — да так и пропал навсегда. Уж и свеча давно прогорела, и герцогиня сделалась русской царицей, а его всё никак не отпустят, никак не наиграются. И, кажется, так и будет вечно, «пока смерть не разлучит» — очень уж хороша оказалась игрушка. Эрнст Иоганн, Эрик, Гензель. Величайшая милость, высшее доверие, покои, всегда смежные с императорскими. Бинна когда-то дорого продала мужа, и дивиденды за ту давнюю продажу — всё сыпались, и сыпались, и сыпались, как русский сочельничий снег.
  
А Густель — что ж, пускай остаётся как есть, точёным профилем на фоне холодного зимнего неба. Как орёл на скале — далёкий, прекрасный и недосягаемый. И, пожалуй, не столь уж нужный.