Саломея
Лёвенвольд, забежавший к герцогу на минутку, на шоколад, на понюшку табака, внимательно слушал и нежно улыбался. Он сидел в кресле, закинув ногу на ногу, лениво поигрывая кисточками пушистой шотландской сумочки-споррана.
— Ревнуешь? — спросил он лукаво. — Вспоминаешь Бестужева — как ты сам когда-то взлетел на его закорках? Он вот так же доверчиво делегировал тебя делать доклады. Вы тоже тогда всё говорили, говорили с хозяйкой, и потом уже не о политике, и потом уже и не только говорили…
Герцог судорожно кивнул — над кудрями воспарила пудра.
— Но Артемий делает лишь то, что ты сам ему позволил, — напомнил Лёвенвольд, склоняя голову к плечу. Пальцы его оставили в покое спорран и теперь перебирали перья и ленты на маскарадном шотландском берете. — Он делает только то, чему ты сам его учишь. Ты же сам обожаешь приводить свои креатуры к муттер, чтобы те самостоятельно ей докладывали. Ты и Маслову давал такие преференции, и он в итоге перессорил тебя — ну, не с поляками, всего лишь со всеми твоими министрами, потом мы едва сумели вас помирить…
— Помирить? — герцог вскочил с кресла, почти бегом пересёк комнату и встал у окна, словно позируя — на фоне мёртвой зимней реки и Петропавловского шпиля. — Вы всё это сделали — чтобы помирить? Единственного человека, которому я верил, которого любил, погубили — для моего же блага? Рене, Рене… Я верил Маслову, я самого себя готов был отдать ему в заклад, не сравнивай его с нынешним Тёмой, я Маслову мог доверить и муттер, и все свои дела — он бы меня не предал. Не говори никогда, что вы убили Маслова для моего же блага, никогда, никогда, Рене. Это был мой человек, единственный из всех — мой человек…
Лёвенвольд неслышно фыркнул, как кот, и выпустил из пальцев упруго взлетевшее перо.
— Эта тема с Масловым тысячу раз разжёвана и пережёвана, — сказал он брезгливо. — И мы договорились более её не трогать. Ubi pus, ibi incisio. Я сделал это для тебя, Эрик. Ну же, мир?
Лёвенвольд улыбнулся просящей, немного жалкой улыбкой, и вытянул к герцогу руку — из колючего гнёздышка манжеты выглянул точёный, с перстеньком, белый мизинчик:
— Мир?
— Да чтоб тебя! — Герцог подошёл, взял его руку в свои ладони, подержал, отпустил, вернулся в кресло — падение, взблеск парчи, волна кудрей… — Вот ещё что. Тёма передал мне записку, доклад для муттер. Якобы для милостивого утверждения. Там про каких-то его конюшенных немцев и одновременно такое глубочайшее двойное дно.
— Да, мой шпион уже читал, — кокетливо сознался Лёвенвольд. — Он, простая душа, и то разглядел за конюшенными немцами физиономии Головина и Куракина. Хорошо писать, не называя конкретных имён.
— Там про воров-иностранцев, и подставляй кого захочешь… — Герцог протянул руку, взял со стола бумаги. — Как маски в комедии дель арте. Можно меня подставить, можно тебя. Любой подойдёт — все иностранцы и все воры. А Головин с Куракиным как раз и не напрашиваются. Дурак твой шпион.
— Ну, Тёмочка-то тщился писать о Головине и Куракине, а вышло — что вышло… — Лёвенвольд поднялся из кресла, подошёл, взял лист у герцога из руки. — Дай взглянуть. Чтобы услышать мелодию самому, а не перепетую тобой или шпионами.
Он присел на поручень кресла и принялся читать, и герцог не сводил с него глаз. Чудной же у шотландцев костюмчик — юбка до колен и эти гетры, а вот под юбкой — что? У гофмаршала, ради придворного регламента, под гетрами надеты были шёлковые бежевые чулки, съедобного оттенка крем-брюле, и герцог задумался, глядя на мерцающие гофмаршальские колени — что выше? Подвязки? Или сшито, как панталоны? Эта мысль поистине мешала жить.
— Да, ты прав, тут, скорее, о нас, об иностранцах. — Лёвенвольд пробежал записку глазами и теперь, играя, перебрасывал лист из руки в руку. — Можно даже и меня подставить в эту раму — портрет бездарного соляного принципала. Такие записки, кажется, выдавал один из французских Луи — распоряжение для бастильского палача, и в пустую строку податель записки мог вписать, кого пожелает. Тебя, меня или Остермана. Знаешь, а ведь Тёмочка наверняка считает, что ты воспримешь эту записку — как писанную об Остермане. Ты же когда-то всё натаскивал его на Остермана, вот он и решился тебя порадовать.
— Если муттер примет записку, наш Тёма сможет утопить, кого захочет, — резюмировал герцог, — вписать любое имя в пустующую строку.
Лёвенвольд беспечно качнул ногой, качнулись и замшевые шнуры, обвившие гетру.
— Можно и два имени вписать, и три, — сказал он весело. — Твоё. И моё. И графа Остермана. Ты же хотел его утопить. Вот все втроём и потонем. Будем тонуть — и дуть вослед тёминым парусам.
Герцог взял у него листок, скомкал — и рука дрожала, и щека передёрнулась. Лёвенвольд осторожно провёл по ней кончиками пальцев, успокаивая, стирая дрожь.
— Я всего лишь марионетка Остермана, царский дворецкий, любимец фрейлин и оттого невезучий игрок. Такой голове сам бог не велел иметь в себе великого ума, — сказал Лёвенвольд вкрадчиво и грустно. — Но я попытаюсь дать тебе совет — не как человек Остермана, просто как друг, которого ты не видишь рядом с собою в этом твоём — аду одиночества. Пусть Тёма Волынский подаёт записку её величеству. Увидишь, что потом с ним будет.
— Слетит твоя глупая голова, Рейнгольд — вот что будет, — проворчал герцог. — И моя. И Остерманова, дьявол его дери! Да, как мне когда-то очень хотелось.
Лёвенвольд соскользнул с поручня, вернулся на своё место и произнёс весело:
— Если я скажу тебе, Эрик, что твой банкир Липман вор и жулик и обкрадывает тебя много лет?
— Уж, каков есть… — смутился герцог. — И потом, все банкиры такие. Где других-то брать?
— Вот и ответ, Эрик! — Лёвенвольд сбросил туфли и уселся, подобрав под себя одну ногу, как ребёнок — назло всем собственным взлелеянным этикетным правилам. — Пусть подаёт. Не бойся. Люди не любят непрошеных советов, писанных свысока, особенно женщины и особенно монархи. Пусть подаёт записку. А мы сядем в кресла и посмотрим из зала — как в него полетят очистки и репа.
— Предлагаешь рискнуть?
Герцог невольно скосил глаза на зазор между клетчатой юбкой и бледно-бежевым коленом — есть там всё-таки штаны или нет?
— На что ты смотришь? — рассмеялся гофмаршал.
Он обнял колено переплетёнными пальцами — и ярко сверкнул перстень с массивным, розовым, чуть мутным камнем. Пальцы двигались, и камень в перстне играл, переливаясь то кровью, то сиренью. Герцог хотел бы глядеть на перстень, но выходило — всё туда, на границу килта и тени.
— У тебя там что-нибудь есть?
— Скоро же ты забываешь…
— Я не про то… — Забавно было видеть, как он краснеет — даже шея сделалась пунцовой. — Там, под юбкой, у тебя панталоны или подвязки?
— Юбки у женщин, у меня шотландский килт, — поправил Лёвенвольд. — И под килтом не бывает белья. Такова традиция.
— И этот человек регламентирует придворные одеяния! — рассмеялся герцог, явно смущаясь.
Он изо всех сил смотрел мимо проклятого килта. Впрочем, сегодня, в чёртов маскарадный день, весь гофмаршал выглядел так, что лучше бы на него не глядеть, от греха — этот берет с пёрышком, и высокие французские косы, открывающие уши. Уши розовые, чистенькие, и в них, алмазными слёзками — серьги. Чёртова кукла…
— Я вот так же однажды сидел в гостях у де Монэ, — вдруг сказал Лёвенвольд, вспоминая, — так же в кресле, с ногами, туфли на полу — дурная привычка, но она сильнее меня. И тут является Тёма Волынский, давний клеврет де Монэ. Пришёл на свидание к патрону, и с подарком — с двумя золотыми здоровенными пупхенами. Такие, знаешь — сувенир любви навек — тяжеленные, страшные. Увидал меня в кресле и чуть не лопнул — от злобы и от ревности. Решил, что у нас с де Монэ тоже случилась любовь.
— А у вас — что случилось?
— Пустое. Мы с де Монэ были слишком похожи, почти двойники, а спать с доппельгангером — можно и себя потерять, я никогда бы не решился. Нет, он пригласил меня не за этим. Помнишь, шевалье де Лоррен нанимал для определённых услуг ведьму Мон Вуазен? Вот и меня так же наняли — я был беден, а де Монэ понадобилась моя помощь.