Алая магнолия (ЛП)

Я оглядываю гниющую штукатурку, старую люстру, свисающую под сумасшедшим углом из трещины в крыше, величественные лестницы, которые выглядят так, как будто Скарлетт О'Хара спустилась бы вниз в широком бальном платье. — Но тебе здесь нравится, правда? — говорю я в спину Коннору. — Эта реставрация — твоя мечта. Ты работал над планами этого предложения каждую свободную минуту, которая у тебя была в течение последнего года.
Я знаю, что особняк Мариньи — его мечта. Я знаю, что у него никогда не будет другого такого шанса воплотить это в жизнь. И Коннор тоже знает, потому что он глотает свое пиво и отводит взгляд, когда отвечает мне. — Ты должна взять деньги.
— Может быть.
Я снова смотрю на бумагу. — Но сначала мне стоит подумать.
Правда в том, что, хотя восстановление особняка могло начаться как мечта Коннора, со временем она стала и моей тоже. Новое начало, которого мы оба хотим. Мы нуждались в этом. Отказ от этого ощущается как еще одна смерть в жизни, которая уже повидала слишком много. Особняк олицетворяет надежду, и если есть что-то, в чем мы с Коннором остро нуждаемся, так это немного надежды.
— Харпер.
Он смотрит на меня так, словно обдумывает, что сказать дальше. — Есть кое-что еще. Это глупо, но я слышал сегодня в городе, и тебе, наверное, следует знать.
— Проклятие, — оборвала я его. — Это место. Особняк Мариньи, как все его называют. Я слышала.
Коннор кивает. — Думаю, после всего, что случилось, ты захочешь знать.
Я одариваю его полуулыбкой.
— Разве это имеет значение? Я почти уверена, что мы и так прокляты.
Видя, как его брови начинают хмуриться от беспокойства, я резко встаю и хватаю свою сумку. — Мне нужно сделать домашку — говорю я, направляясь к лестнице. — Я подумаю об этом, ок?
— Ок.
Думаю, Коннор испытывает такое же облегчение, как и я, закрывая тему. Мы никогда не любили делиться своими чувствами — это было больше для него и Тессы. У нас с Коннором уютная тишина, вплоть до формы искусства. — Я съезжу в город купить несколько стейков на ужин. Я вернусь до темноты
— Конечно.
Я знаю, что на самом деле он имеет в виду, что пиво заканчивается, но не комментирую его пьянство, точно так же, как он не комментирует, когда я снова и снова играю одну и ту же песню, потому что это последняя песня, которую мы слушали с Тессой. Вот как нам удалось пережить последний год, молча принимая странности друг друга. Я действительно не думала об этом до сих пор, но мы с Коннором действительно семья, хотя и совершенно странная.
— Эй, Харпер.
Я поворачиваюсь на верхней площадке лестницы. Коннор стоит в дверях, неуверенно топчась на месте. — Что бы ты ни решила, я просто хочу, чтобы ты знала, что все в порядке.
Он делает паузу, словно не зная, как сказать то, что он хочет. — Если ты захочешь заняться чем-то самостоятельно, — наконец говорит он, — я пойму.
Он не ждет ответа. Я слышу, как заводится его пикап, и он уезжает. Я поднимаюсь в свою комнату, у меня кружится голова от прошедшего дня.
Глава 4
РекА
К моему удивлению, мне понравилась спальня в этом доме. Моя спальня на данный момент, напоминаю я себе, открывая дверь. Она больше, чем весь классный кабинет в школе. Коннор говорит, что когда-то это была «парадная комната», где останавливались важные гости. Поскольку я сомневаюсь, что губернатор посетит нас в ближайшее время, я решила, что могу занять ее. Вдоль западной стены есть четыре окна, которые выходят на пристань и реку за ней. Все они расставлены сидушками внизу, и я по очереди сажусь на каждую из них, изучая. Я оставляю французские окна постоянно широко открытыми. Мошки конечно кошмар, но есть что-то в запахе реки на ветру магнолий, что заставляет меня чувствовать, что все возможно. Пока у нас не будет электричества, я повесила над своей кроватью гирлянды из сказочных огней на солнечных батареях, которые являются единственными крутыми штуками в комнате. Коннор сделал огромный каркас с балдахином и повесил ее с москитной сеткой. Он говорит, это когда у меня появится вычурная кровать, в комнате такого размера, у меня ее никогда не будет, и хотя я думала, что было смешно, когда он его строил, сейчас мне это нравится. Он достаточно большой, и я накрываю его подушками, так что он кажется моей собственной маленькой пещерой.
 
Я снимаю джинсы и надеваю старые шорты и футболку, которые не испортятся от угольной пыли. Мой мольберт установлен в одной из ниш, и я достаю свой альбом для рисования и подпираю его. У меня куча домашней работы, которую нужно сделать, но после такого долгого дня и такой драмы все, что я хочу, — это рисовать. Я думаю о задании, которое дала нам мисс Кэлун, и о том, что бы ещё мне разместить на многослойном фоне реки и луны.
Все еще день, и до сумерек далеко, но когда я смотрю в окно, то могу представить, как это будет, когда наступит ночь и луна будет высоко над водой. Это то окно, которое я рисовала сегодня утром в классе, с виноградной лозой вокруг него, хотя сейчас там ничего не растет. Я возвращаюсь к наброску и пытаюсь представить лицо, которое смотрит с него.
Сначала все, что я вижу, — это Тесса, и я почти отхожу от мольберта. По этой причине я бросила рисовать лица в течение нескольких месяцев после ее смерти. Мне казалось, что каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела лицо Тессы в тот день, когда она ушла от меня, ее бледные губы, тусклые глаза, которые не оставались открытыми, как бы она ни старалась. Но я научилась думать об этом, главным образом потому, что слышу, как она называет меня трусихой. Сегодня вечером я заставляю себя успокоиться, пока не начнет появляться лицо. Моя рука быстро двигается по странице с углем, и появляется контур. Я отступаю назад и критически смотрю на него, затем понимаю, что нахожусь не в том месте. Мне нужно быть внизу, на причале, и смотреть в окно, чтобы я могла представить лицо, смотрящее наружу.
Я беру свой альбом для рисования и мольберт и иду к широкой лестнице. Даже с гнилыми половицами и испачканными перилами невозможно спуститься по ней, не чувствуя, что кто-то должен объявить обо мне. Леди и джентльмены, мисс Харпер Эллори в сопровождении…
Образ лица Антуана Мариньи проносится у меня в голове, заставляя меня остановиться прямо посреди лестницы.
— О, серьезно что ли, — говорю я вслух, радуясь, что мой врожденный сарказм все еще жив. — Не могла бы ты быть еще большим клише?
Я не уверена, имею ли я в виду свою фантазию о спуске по лестнице в стиле южной красавицы или крайне тревожный образ Антуана Мариньи, ожидающего меня внизу. Он не был бы одет как джентльмен, думаю я, когда выхожу через заднюю дверь и спускаюсь по зарослям, которые раньше были наклонной лужайкой, к причалу, хватая на ходу динамик Bluetooth. Он был бы пиратом, перевозящим контрабанду вверх по реке под покровом темноты, с пистолетом в одной руке и виски в другой, с дамами, ожидающими в каждой темной бухте.
 
Я закатываю глаза от собственной фантазии. Тессе нравилось, когда я это делала — представляла кого-то, кого мы встретили, как часть истории. Мне одиноко представлять это без нее. Я выкидываю это из головы и устанавливаю мольберт на конце причала, лицом к реке. Я могу оглянуться через плечо на дом, чтобы мысленно зафиксировать окно, но я хочу наблюдать, как меняется свет над водой. Вдалеке я слышу моторную лодку, плывущую вниз по реке. Я нажимаю кнопку воспроизведения в своем плейлисте с картинами и произношу безмолвную молитву благодарности, когда мягкое пианино Людовико Эйнауди переливается через реку. Идеально.