Алая магнолия (ЛП)

Затем я возвращаюсь к успокаивающей безопасности гнева и ругаю себя за то, что представляю пронзительные глаза и мощное тело Антуана Мариньи, когда ненавижу в нем все. Я напоминаю себе, что больше всего на свете хочу, чтобы он ушел и никогда не возвращался, чтобы моя жизнь вернулась в нормальное русло. Ну, что бы ни было нормальным в моей жизни.
Проблема в том, что, несмотря на все, что Селена рассказала мне и в чем он сам признался, я к своему ужасу осознаю, что на самом деле не ненавижу Антуана.
Я нахожу невозможным совместить человека со злой полуулыбкой, который хочет устранить поломку в моей машине, с сумасшедшим, который пытал рабов и, возможно, убил родителей Джереми. Правда в том, что я просто не знаю, чему верить. И если быть совершенно честной с собой…Я так же очарована Антуаном Мариньи, как никогда.
Я не очень-то люблю себя за это. Почему-то я чувствую, что у меня должно быть больше моральных сил. Никогда не понимала девушек, которые влюбляются в Плохих Парней. Немного подумав об этом, я всегда считала, что герои должны быть твердо отлиты в благородной, надежной форме, а не в форме опасности. Не уверена, что насчёт меня, то что несмотря на все, что я знаю о прошлом Антуана, его глаза, кажется, все еще преследуют меня в каждый момент бодрствования.
В тот вечер Эйвери печет печенье и говорит мне, что планирует отнести его Коннору в среду, что меня вполне устраивает. — Я собираюсь кое-что сделать для своего художественного проекта, — говорю я ей. — Я поеду на своей машине. Могу немного опоздать с возвращением. За городом есть местечко, где я хочу попробовать сделать набросок в сумерках.
Она закатывает глаза и говорит мне, что я арт задрот, что меня вполне устраивает. Я получаю сообщение перед тем, как лечь спать, с незнакомого номера с адресом и временем, и я понимаю, что Антуан, должно быть, взял мои данные с телефона Джереми. «Ты можете оставить свою машину у дома Джереми», говорится в нем. «Мы поедем на моей».
В среду я жду, пока все уйдут из дома, прежде чем одеться. У меня есть момент, когда я смотрю на одежду, разложенную на кровати, и задаюсь вопросом, не следует ли мне просто выбросить ее в мусорное ведро и появиться в джинсах и футболке. Но какая-то глубокая, гордая часть меня восстает против этого. Я сделала выбор, и я буду его придерживаться. И я не буду давать свои свадебные клятвы в джинсах, как будто это какой-то полуночный побег из Вегаса. Независимо от того, за какого монстра я выхожу замуж, это мое решение, и я буду носить его с гордостью. Я собираю волосы в свободный узел, который позволяет локонам падать на мое лицо, накладываю макияж и надеваю серьги с жемчужными каплями, которые мама оставила мне. Что-то заимствованное, думаю я, и мое сердце сжимается. Изумрудное шелковое платье подходит к моим глазам, отчего они кажутся больше, чем обычно. У меня есть туфли на каблуках с ремешками, которые я изначально купила к платью, и когда я наконец смотрю в зеркало, мне кажется, что маме и Тессе не было бы стыдно, если бы они увидели меня.
Когда я паркуюсь у дома Джереми, на мгновение мне кажется, что я ошиблась адресом. Это современное двухэтажное здание, построенное из дерева и стекла, выступающее над водой, с причалом, построенным под ним. Когда я узнаю лодку, привязанную там, как ту, на которой плыл Антуан в день нашей встречи, я уверена, что нахожусь в нужном месте. Это тихое и красивое место, окруженное кизилом и красным бутоном, с кипарисами на болотистой почве под домом. У меня сложилось впечатление, что у родителей Джереми вообще не было денег. Я и не думала, что он будет жить в таком красивом доме. Я иду открывать дверцу машины, надеясь, что у меня будет возможность поговорить с Джереми, но когда я тянусь к ручке, Антуан выходит из дома и закрывает за собой входную дверь.
 
Я стараюсь не пялиться.
Он одет в черный костюм и белую рубашку, но на этом условности заканчиваются. Пиджак от костюма расстегнут, как и рубашка у шеи. Контраст между его блестящей кожей и тонким белым хлопком разителен. То, как брюки от костюма свисают с его стройной фигуры, — мечта модели подиума. С его взъерошенными волосами и легкой щетиной он умудряется выглядеть задумчивым, растрепанным и невероятно элегантным одновременно. Он замечает, что я наблюдаю за ним, и его глаза слегка вспыхивают. Я чувствую, как нежелательный румянец заливает мое лицо. Я выхожу из машины, чтобы скрыть свой дискомфорт. Когда я оглядываюсь назад, он вообще не двигается. Он смотрит на меня, его рот слегка приоткрыт, и его глаза, кажется, оставляют след на моей коже.
Я неловко пожимаю плечами. — Я действительно не знала, что надеть, — бормочу я, а затем думаю, как нелепо даже думать о таких вещах в данных обстоятельствах.
— Ты сногсшибательна.
Его голос немного грубоват, и он все еще не двигается. Когда я краснею еще сильнее и тянусь за своей сумкой, он, кажется, приходит в себя, и указывает на гараж слева. — Я за машиной.
Я бросаю взгляд на «шевроле», припаркованный рядом, но он нажимает кнопку, и дверь гаража поднимается, открывая гладкий черный «мерседес».
— Я подумал, так будет удобнее, — говорит он почти извиняющимся тоном. Когда он открывает передо мной дверь, чтобы я могла войти, я чувствую тайное облегчение, что я постаралась. В этом костюме есть что-то такое мрачно притягательное в нем, я знаю, что чувствовала бы себя ужасно, одетой во что-нибудь повседневное.
Он закрывает дверь, и я смотрю прямо перед собой, не желая смотреть на него, чтобы он не увидел, насколько я растеряна всей этой ситуацией. Выйти за него замуж казалось такой идеальной, простой идеей, когда она у меня появилась. Изящное решение сложной проблемы, которое имело дополнительное преимущество в том, что гарантированно раздражало самого Антуана до чертиков. Но теперь, когда я сижу на кожаном сиденье рядом с его безмолвной фигурой, едущей по шоссе в сторону мэрии Джексона, мне интересно, о чем, черт возьми, я думала. Я ловлю себя на том, что с грустью думаю о своей маме и Тессе, а затем еще более виновато о Конноре.
Я мысленно встряхиваюсь. Это не моя свадьба. Это временная мера, которая спасет Коннора и, надеюсь, освободит Джереми от многовекового проклятия. И вообще, что такое свадьба? Не более чем несколько слов на клочке бумаги. Это ничего не значит. Почти.
— Я знаю, что это не по-настоящему.
Антуан смотрит прямо перед собой. Его голос низкий и, как я понимаю, слегка неуверенный. — Но я подумал, что, поскольку это все-таки свадьба, у тебя должны быть цветы.
Он кивает в сторону заднего сиденья. Я поворачиваюсь и нахожу букет из васильков, георгинов, лавандовых роз, розовой астильбы и амаранта, перевязанный старинным кружевом. Это дико и в разброс, но каким-то образом совершенно идеально. — Это напомнило мне о тебе, — говорит он, а затем резко замолкает, как будто сказал слишком много.
— Спасибо. Это прекрасно.
— Я также взял на себя смелость купить кольца.
Он бросает на меня короткий косой взгляд. — На церемонии их попросят, и я подумал, что будет неловко, если бы у нас их не будет.
 
— Конечно.
Трудно активно ненавидеть кого-то, когда он так заботлив. — Ты, наверное, проходил через всё это раньше.
Я прикусываю губу, сожалея о словах, как только я их произношу. Наступает короткая пауза.
— Вообще-то, нет, — тихо говорит он. — Не проходил.
Он все еще смотрит вперед и не встречается со мной взглядом. Над воротником его рубашки под кожей бьется пульс, странное напоминание о том, что, кем бы он ни стал после смерти, у него все еще есть сердце. Эта мысль странно успокаивает. Я понимаю, что по-своему Антуан сегодня так же неуверен в себе, как и я. Осознание этого настолько ново, что заставляет меня замолчать. Я откидываюсь на спинку сиденья и поворачиваюсь, чтобы посмотреть в окно, не понимая, почему кто-то настолько могущественный по своей природе может в одно и то же время казаться мне таким необычайно уязвимым.