Тимьян и клевер

– Айвор, – шептал Киллиан. – Айвор, Айвор, Айвор, Тис-Хранитель, Эо Росса! Вспомнил! Нив, я вспомнил!
Всё пронеслось перед глазами – и последний разговор, и лицо Айвора, когда он прощался. И – роковой срок, Белтайн. 
– Завтра уже, – побледнел Киллиан, поднимаясь. – Если не сделать ничего, то он исчезнет. Фэй, прости! – наклонился он, поцеловал её в мокрые щёки. – Прости! Я вернусь, правда, только спасу этого дурня!
Она дрожащими пальцами отвела ему прядь с лица, прикоснулась губами к губам:
– Ступай. Не знаю, что происходит, но на сердце у меня тяжело. Пусть у тебя всё получится, что бы ты ни замыслил, и знай, что я тебя люблю.
– И я тебя, – ответил Киллиан тихо.
И как ни сложно было разнять руки, но тяжелее – сидеть на месте, вспомнив самое страшное. Он выскочил на улицу в одной рубашке, сам не зная, куда идти, но вскоре понял, что ноги его несут на Полынную улицу. Затем послышался громовой перестук копыт – ближе, ближе, и выскочила из-за поворота огромная чёрная лошадь с пылающими, точно уголья, глазами, с бычьими рогами.
– Нив!
– Забирайся, – громовым голосом скомандовала келпи-полукровка, преклоняя колено. Взметнулась огненная грива. – Так быстрее будет.
Один прыжок, другой, третий – и они очутились перед домом Морин. Та поджидала в дверях, под приколотой ветвью остролиста, скрестив руки на груди. В чёрном вдовьем платье, с растрёпанной косой через плечо, со страшным багровым шрамом вокруг шеи – настоящая колдунья.
– Надо же, – протянула она хрипло. – Не спужался. Я уж думала, не придёшь.
– Ты знаешь про Айвора? – выпалил Киллиан с ходу. – Морин, он умирает, надо сделать что-то…
– Знаю, – перебила она. И кивнула на дверь. – Проходи. А ты, келпи, снаружи обожди. Мальчишка своё решение сам должен принять.
В доме у колдуньи горели свечи – не один десяток, не два, а целая сотня. И белые, и красные, и чёрные, и золотые… Прялка тихо шелестела, само собой вертелось колесо, и вытягивалась из кудели длинная нить – из тёмной шерсти светлая, из светлой тёмная. Стоял густой дурманный аромат не то разморённых солнцем луговых цветов, не то смолы, не то курений.
– Прежде, чем дальше говорить, скажу вот что, – произнесла Морин, глядя на гостя задумчиво. – Айвор, спору нет, строптив, всё-то должно идти по его воле. Но кое в чём он прав. Пусть мне немного пророческого дара отмеряно, но сколько я вперёд ни заглядываю, вижу одно: ползут железные машины по земле, по воде и по небу, и холмы начинены железом, и плоть железом окована. В таком мире фейри не жить, – покачала она головой и сузила глаза. – Там и человеку-то скверно. И есть два широких пути. Первый – туда, где нет ни фейри, ни колдовства. Второй – к людской погибели.
И умолкла.
Киллиана пробило дрожью; воочию предстали эти две дороги. Но тут почудился ему птичий стрёкот, и зазвучал весёлый голос Падрэга: «Порешим так: сколько б сорок ни летало, всё вам к счастью, а мне – к крепкому сну».
Губы растянулись в улыбке:
– Среди моих друзей так говорят: если судьба неясная, значит, ты сам её выбирать можешь. Вот и я выбираю третий путь, пусть он непротоптанный и ненахоженный. Рассказывай до конца.
Морин усмехнулась:
– Ишь, какой смелый выискался. Нет, что б Айвор ни болтал, а всё ж недаром он тебя спас. Слушай же… – понизила она голос. – Первый – тот, где ему погибнуть, второй – где тебе не жить, ибо сердце на двоих разделить нельзя. Но есть третий путь, и ведёт он под холмы, как исстари определено. И Айвору там тридцать лет спать, пока железо поёт, а тебе его покой тридцать лет сторожить. Пойдёшь ты по этому пути?
Пламя свечей затрепетало, точно на ветру; аромат стал горше.
– Да.
– Даже не зная, что в конце ждёт?
Огни дробились, множились, окружали Морин дрожащим ореолом; стены отдалились, и тьма нахлынула с четырёх сторон.
– Да.
– Даже если придётся всё, что любишь, оставить здесь?
Киллиан прерывисто вздохнул, пошатнулся, чувствуя вкус губ Фэй на своих губах. Колдунья смотрела пытливо.
– Да, – выдохнул он, распрямляя спину. – Пойду.
 
– Ну, тогда, – улыбнулась Морин – впервые по-доброму, – ступай за ключами.
И – толкнула его в грудь.
Он нелепо взмахнул руками, теряя равновесие, и очутился на вершине холма. Солнца не было видно, однако тёплый закатный свет словно бы исходил отовсюду. Горело всё кольцо горизонта – где золотым, где пурпурным, где оранжевым… Вниз убегала тропинка, старая, едва заметная, а склоны вокруг поросли высокой травой, болиголовом, осотом, виднелись кое-где васильки, бодяк, лютики, чертополох, розовый вереск и наперстянка. Но ни птица не пролетала в небе, ни зверь не прошмыгивал в зарослях.
У подножья холма что-то поблёскивало – мягко, как вода, ловящая отблеск факелов. Киллиан прислушался к себе – сердце забилось ровнее – и начал спускаться.
Когда он прошёл треть пути, то увидел Джейн. Сестра сидела на камне вполоборота и нянчила младенца, укутанного в шерстяной платок.
– А вот и ты, брат! – воскликнула она, повернув голову. Тёмные волосы её были заплетены в пышную косу, голубые глаза сияли от радости. – Всё-таки ты вернулся! Может, останешься? Если дальше пойдёшь, то никогда мы не свидимся. Присядь хоть ненадолго, поговорим… Вот угадай, кто у меня родился – сын ли, дочка?
И страшно ему захотелось немного задержаться с сестрою, побыть рядом с нею – так сильно, что ноги словно приросли к земле.
Но тут увидел он на тропинке серебряный венец, покрытый чёрной копотью, и холодок пробежал по спине.
– Нет, сестра, прости, – повинился Киллиан. – Я не могу с тобой задержаться. Мой путь лежит дальше.
Джейн горько вздохнула, расправляя складки на платке, в который был укутан младенец, а за спиной у неё появился Падрэг – светловолосый, тонкий и стройный, как молодой клён.
– Ступай спокойно, названный брат, – сказал он, положив Джейн ладонь на плечо. – Теперь мне о ней заботиться, мне её защищать.
И Киллиан пошёл дальше.
Когда миновало две трети пути, он увидел свою матушку, стоящую под яблоней. И какой старой показалась эта сильная прежде женщина! Её седые волосы полоскал ветер, а лицо было печально, а у ног лежали сухие колосья.
– Сыночек, кровиночка, побудь со мной! – попросила она, улыбнувшись, и протянула к нему руки. – Обними меня хоть на прощание! Если ты вниз пойдёшь, больше уже нам не свидеться.
И так ему стало тоскливо, так захотелось обнять родную мать, попрощаться с нею – невозможно было устоять. Но когда ступил он в сторону, чтобы сойти с тропы, то вдруг увидел на обочине золотое наливное яблоко – и вернулся.
– Прости, матушка, – ответил Киллиан. – Я не могу этого сделать. Я должен идти вниз, за ключами.
Она горько заплакала. А из-за её юбки выглянула голубоглазая девчонка и сказала:
– Ступай, дядя Киллиан. Прежде ты о бабушке Мэри заботился, а теперь мы с братьями и сестрицами станем.
А небо всё темнело, темнело, и расцвечивалось яркими полосами, словно бросал кто-то в вышине друг на друга полупрозрачные отрезы шёлка – лилового, алого, жёлтого, зелёного, голубого, пурпурного. Ветер заколыхал верхушки травы, и всё сильнее сверкало что-то внизу, у конца тропинки, и слышалось уже негромкое журчание воды. У самого подножья холма раздвинулся полог сумерек, и показалась стройная девушка с кудрявыми рыжеватыми волосами.
То была Фэй.
– Не уходи, Киллиан, – позвала она едва различимо, словно боялась собственного голоса. – Не оставляй меня. Возвращайся, и вдвоём мы все несчастья переживём и одолеем. Я ведь знаю, что ты ко мне посвататься хотел, я и кольцо уже видела, и я люблю тебя, а ты – меня, и этого не изменить.
Сердце точно остановилось.
Киллиан стал сам себе противен за то, что оставлял одну невесту, лучшую на свете. У сестры нынче есть муж, который её беречь и лелеять станет, матушку внуки развеселят… А Фэй – одной горевать?
Он почти уже решил сойти с тропинки, когда заметил в траве тисовую ветвь – мёртвую, сухую.