Тимьян и клевер

Келпи-полукровка засопела, как целый табун лошадей, и начала вдвое усердней орудовать тряпкой, хотя и ясно уже стало, что это бесполезно.
– А кто егойные думы знает, – сказала наконец. – Может, он вообще не к Фэй приходил.
– И к кому же тогда? – нахмурился Киллиан непонимающе.
Нив его ответом не удостоила.
В последние недели она вообще вела себя странно. Застывала подолгу, глядя в пустой угол, потом принималась яростно тереть глаза, в лошадином облике скакала на заднем дворе, вытаптывая тимьян до голой земли… А иногда вдруг хватала Киллиана за рукав, тянула, словно что-то сказать хотела, но потом сверкала глазами зло и убегала на кухню. Вот и сейчас – швырнула тряпку об пол и унеслась за дом.
– Что-то дурное с ней творится, – вздохнула Фэй, появляясь на пороге. И скосила взгляд: – Да и с тобой. Ходишь бледнее тени, сам с собою по ночам разговариваешь.
– Устал, наверное, – отмахнулся Киллиан, поднимаясь наконец. – Ладно, лисы с ними, с этими следами – пусть остаются. Со мной всё в порядке, просто устаю – видишь же, что дела как из решета сыплются. Погоди-ка, а откуда ты знаешь, что я по ночам говорю?
Фэй не ответила, вспыхнула, закрывая лицо руками и улыбаясь, и так хороша стала, что он не удержался – привлёк её к себе, погладил по спине, по плечам и поцеловал. И мало-помалу чувство неправильности растворилось, и стало спокойно.
«Наверное, я и вправду зря тяну с предложением», – подумал Киллиан.
В тот вечер он достал обручальное кольцо и долго смотрел на него, но затем вернул обратно в шкатулку. До Белтайна оставалось недолго, и почему-то казалось, что после него многое необратимо изменится. 
Наутро в агентство постучался проситель – измождённый старик, назвавшийся Лонерганом, одетый побогаче иных английских графов. Ему втемяшилось в голову, что сына, наследника, фейри подменили в колыбели. От дела с первых минут пахло премерзко: слишком уж немолод был отец; капризная линия рта выдавала придирчивый нрав, а глубокая складка на переносице – привычку хмуриться. Киллиан хотел уже отказаться, но тут Фэй наклонилась к нему и прошептала:
– Возьмёшься? Не ради него, так ради ребёнка.
Она как в воду глядела.
В поместье за городом пришлось провести почти что пять дней. Прелестный рыженький ребёнок и впрямь ничем не напоминал отца, чернявого и тщедушного, и родился хоть и раньше срока, но большим и крепким. Киллиан все ноги сбил и язык стесал, бродя по округе и расспрашивая окрестных фейри, но они как один клялись, что-де близко к колыбельке не подходили. Молодая жена, которая старику Лонергану сгодилась бы в дочки, если б не во внучки, плакала ночами и волком смотрела на всякого, кто пытался с ней заговорить. Слуги шептали, что хозяин скор на расправу и обмана не терпит, пусть сам прежде только и делал, что в карты играл, кутил да гулял, вот только теперь заболел и решил во что бы то ни стало оставить по себе наследника. Посватался к девушке красивой, но бедной – и, её не спрашивая, женился.
– А это у него уже вторая жена, – шепнула доверительная ивовая дева, обитающая у пруда. Волосы у неё были серовато-коричневые, словно молодая поросль, а глаза – грязно-зелёные, как застоявшаяся вода. – Первую он плетью на конюшне забил, а потом в мешок с камнями положил и в пруд бросил. 
Киллиану стало гадко.
И ещё хуже сделалось, когда приехал молодую мать навестить «кузен» с подарками от семьи – рыжий, с простым широким лицом. С одного взгляда стало понятно, что никакой он не родственник; Лонерган помрачнел больше прежнего и подолгу сидел в кабинете, сворачивая и разворачивая кнут.
Промаявшись, Киллиан явился к заказчику и дал ответ: мол, фейри ребёнка не похищали, но заколдовали за то, что хозяин мало добра делал.
– В общем, тут дело простое, – подытожил он. – Во-первых, гейс нужен – зарекитесь три года гневаться, руку на живое существо поднимать, включая лошадей и собак. Во-вторых, надо противиться проклятию, то есть своих дурных мыслей не слушаться и сына любить. Тогда он вырастет здоровым, сильным и принесёт в дом удачу.
 
У старика как жёрнов с плеч свалился. Тут же и спина распрямилась, и морщина между бровей разгладилась… Провожая гостя, Лонерган клялся, что теперь-то он не позволит себя одурачить волшебными проделками и семью станет беречь, а «другу детективу» сулил богатую награду.
Киллиан отказался – совесть не позволила взять плату за обман.
– Не брани себя, – посоветовала ивовая дева, появляясь за плечом у Лонергана. Тот продолжил заливаться соловьём – не увидел её и не услышал, словно не фейри заговорила, а сухой лист на своём листвяном языке. – Он много зла сделал, так пусть хоть чужого ребёнка воспитает.
– Знать бы наверняка, к добру ли это, – пробормотал Киллиан. Старик поперхнулся на полслове. – Нет-нет, это я про погоду. Дождит.
– Дождит, – согласился Лонерган. – Да, насчёт награды – ты подумай, парень…
Ивовая дева рассмеялась в кулак, закружилась вокруг Киллиана. А потом посерьёзнела:
– Спасибо тебе, добрый человек. Ступай с моим благословением. А за молодую жену и дитя не волнуйся – я за ними присмотрю. Что со мною случилось, тому второй раз не бывать, – добавила она загадочно.
На том распрощались.
Киллиан как сглазил – дождь полил как из ведра. Кэб завяз; пришлось часть пути проделать пешком. Плащ быстро намок и перестал греть; цветущий вереск поблекнул под струями воды, и чудилось, что вот-вот заросли раздадутся, и откроется волшебная тропа прямиком к дому.
Но ничего подобного, разумеется, не случилось.
В городе удалось поймать другой кэб, но до Рыночной площади Киллиан всё равно добрался затемно. Дома переоделся и попросил согреть воды для ванны, чтоб согреться, и едва не задремал в тепле – так разморило. И не иначе как от усталости и неги обсчитался за ужином.
– А почему только три тарелки?.. – сонно спросил он, обводя взглядом стол. Нив так и застыла с супницей. – Одной не хватает…
– Сейчас поставим, – улыбнулась Фэй, поднимаясь. Вдруг лицо у неё стало растерянным. – Погоди-ка. Одна для меня, другая для тебя, третья для Нив. Ещё-то одна зачем?
С Киллиана от удивления вся сонливость слетела.
– Действительно, – сощурился он. В груди резко закололо, сердце забилось заполошно, как загнанное. – Но я отчего-то был уверен, что нас четверо.
– Да и я, – беспомощно улыбнулась Фэй. Потёрла висок, пожаловалась: – Что-то дурно…
– Завтра Белтайн, – невпопад ответил Киллиан.
А Нив дрожащими руками поставила супницу на стол, отступила на полшага, сама себя обнимая – и разрыдалась, как никогда прежде не делала. В голос, в надрыв, до икоты, пока ноги не ослабели и не перестали держать. И как её ни утешали, как ни гладили по волосам – не могла успокоиться.
– Забыли, – повторяла она свозь всхлипы. – Забыли, ну как могли забыть… Ох, язык мой заклятый, завязанный… Ох, батяня, ох, маманя… И зачем я из омута своего вылезла, глупая, на одно страдание…
Одно слово зацепилось за растревоженную память – «омут», и в голове помутилось. В комнате потемнело, словно плеснула во все стороны чёрная вода; закружились перед взором.
…катится яблоко по склону – золотое, наливное, горькое…
…клонится к омуту тис – рассохшийся, мёртвый…
…тускнеет венец в чёрных волосах, точно патиной покрывается…
Чудилось и другое – тисовая веточка на суровой нитке, серебряный медальон с гравировкой, зелёные шелка. Обрывками, калейдоскопом, сухими листьями на осеннем ветру – не ухватить, не поймать, не рассмотреть.
Сердце болело нестерпимо и рвалось из груди, как из клетки.
– Завтра Белтайн, – прошептал Киллиан. И незнакомое имя скользнуло на язык: – Айвор…
Нив перестала рыдать – как отрезало. Глазищи у неё сделались чёрные, диковатые:
– Глянь-ка на себя, – выдохнула она. – У тебя седина в голове.
Во рту разом пересохло. Говорить было невозможно тяжело, но имя, поначалу незнакомое, с каждым произнесением точно открывало в памяти новую дверь.