Восхождение Плотника (СИ)

Печь загудела, камни начали потрескивать. Я разделся, морщась от прикосновения ткани к коже. Экзема отступила после живы, но не исчезла. Розовые пятна на предплечьях напоминали о том, что проклятие никуда не делось.
Забрался на полок и плеснул ковш на каменку. Пар взорвался белым облаком, обжёг уши. Горячий воздух хлынул в лёгкие. Бронхит тут же огрызнулся кашлем, но я продолжал дышать глубоко и размеренно. Вдох через нос на четыре счёта. Задержка. Выдох через рот на шесть.
  
Пот потёк ручьями, смывая грязь и усталость. Я лежал на горячих досках и чувствовал, как жар проникает в каждую мышцу. Разминает, расслабляет и оживляет измученное тело. Лёгкие постепенно раздышались. Хрипы не исчезли, но стали тише. Как будто кто-то убавил громкость на сломанном радиоприёмнике.
Через двадцать минут я вышел наружу. Ночной воздух ударил в распаренное тело. Я схватил ведро ледяной воды и окатил себя. Мышцы сжались, кожа покрылась мурашками, а дышать я и вовсе перестал на пару секунд. Сердце рвануло галопом. В голове прояснилось так, будто кто-то протёр мутное стекло.
Спешно я заскочил в парилку и поддал пару. Второй заход был короче, минут на десять. Пар обволакивал, как тёплое одеяло. Я лежал и думал о том, что в прошлой жизни ходил в баню по субботам. Привычка из стройотрядовской юности. Там, правда, после парилки пили пиво. Здесь же после парилки я пью еловый отвар.
Прогресс, ничего не скажешь.
Снова вышел, снова облился. Ледяная вода обожгла кожу. Контраст температур был такой, что зубы клацнули. Зато в голове стало кристально ясно. Каждая мысль звенела, как натянутая струна. И тут в углу зрения вспыхнуло сообщение:
Обновление состояния:
— Улучшено кровообращение и метаболические процессы
— Контрастные процедуры: закалка организма (27%)
— Горячий пар: частичное расширение бронхов
— Соблюдены нормы гигиены
Совокупный эффект: срок жизни продлён на 3 часа.
Смерть наступит через: 1 день 19 часов.
Три часа. Я простоял в улыбке секунд пять. А потом улыбка поблёкла из-за того что я умел считать.
— Два часа ушло на растопку и помывку, — пробормотал я вытираясь трофейной рубахой. — А получил в дар всего три часа сверху. Фактически выиграл лишний один час жизни. Просто восторг.
На стройке был похожий принцип. Бывало тратишь день на согласование документов, чтобы выиграть два дня на монтаже. Чистая прибыль один день. Только там на кону стоял график строительства. А здесь моя жизнь.
Ладно. Час это уже что-то. За час можно залить столешницу. Или добежать до ведьмы. Шестьдесят минут жизни это лучше чем ничего.
Я вернулся в дом Древомира и услышал храп. Мастер уже спал, повернувшись к стене. Дыхание ровное, хрипы утихли, жар почти спал. Лекарства делали своё дело. Если так пойдёт, через пару дней он встанет на ноги. Вопрос в том, доживу ли я до этого момента?
Забравшись на печку, я натянул войлок до подбородка. Тепло обняло измученное тело. Закрыл глаза и провалился в сон мгновенно. Как камень в колодец. Без снов, без мыслей. Чернота, тишина и блаженное небытие.
Вот только небытие быстро закончилось, сменившись назойливым стуком.
Хотя каким к чёрту стуком? Это был настоящий грохот! Кто-то швырял камни в ставни Древомирова дома. Причём с энтузиазмом артиллерийского расчёта.
Тук. Тук-тук. Тук.
— Ярый! — послышался знакомый голос снаружи. — Ярый, ты там живой?
Ещё один камешек звякнул о ставень. Затем второй. Третий попал в раму.
— Я щас морду разобью! — взревел Древомир из соседней комнаты голосом, от которого задребезжала посуда. — Либо тебе, либо тому кто к тебе припёрся! Угомони этого паскудника, пока я не угомонил вас обоих!
Голос мастера был хриплым, но сильным. Куда сильнее чем неделю назад. Болезнь отступала, а характер возвращался. Обычно это хороший знак. Когда больной начинает ругаться, значит дело пошло на поправку.
— Не переживайте. Если ноги меня сейчас подведут, то я сам расквашу себе морду об пол, без вашей помощи, — буркнул я скатываясь с печки.
Ноги подкосились отозвавшись болью, но я устоял и босиком прошлёпал через сени к выходу. Толкнув дверь я утонул в утреннем холоде, который обжег лицо и кожу ступней. Небо на востоке едва розовело. Петухи ещё молчали, даже собаки не лаяли. Рань несусветная, часов пять утра.
На крыльце стоял Петруха. Здоровенный, широкоплечий, с рукой на перевязи. Было он грязный как свинья. С ног до головы вымазанный в глине. Даже на щеках и лбу были сероватые росчерки подсохшей глины. Рубаха перемазана бурой жижей, а глаза горят таким восторгом, будто он нашёл клад.
— Ты чего? — спросил я продирая глаза.
— Ярый! — выпалил он. — Я всё сделал! Не спалось мне, понимаешь? До рассвета пошёл к обрыву, набрал глины. Целых два ведра! А потом обмазал бочку, — посмотрев по сторонам он шепнул. — Со слизнем. — После начал говорить обычным голосом. — В два слоя бочку укрыл! Хрен он оттуда вылезет теперь!
Я уставился на него, моргая спросонья. Этот бугай не спал всю ночь. Встал до рассвета, одной рукой натаскал глину и обмазал бочку. Радует что работник мне попался инициативный и мотивированный.
— Красавец Петруха. Большое дело сделал. Хвалю! — Сказал я улыбаясь.
— Ага. Ну и что дальше то делать? — спросил Петруха нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. — Мне бы побыстрее денег заработать. Анфиска то вчерась вечером мне воздушный поцелуйчик послала. У меня аж сердце запело! Короче мне деньги нужны позарез! Говори чё делать дальше.
— Пока я буду собираться, можешь сбегать на могильник за костями, а после подходи к моему дому. Научу тебя шлифовать столешницы. Глядишь сегодня положишь себе в карман ещё четыре серебрухи за помощь в мастерской и ещё четыре за работу на особо опасном производстве.
— Со слизнем что ли? — Спросил он басом пронёсшимся по округе и я тут же шикнул на него. Петруха извиняясь посмотрел на меня и прошептал. — Со слизнем что ли?
— С ним родимым. — Кивнул я.
— Понял! Всё, тогда я на могильник и через двадцать минут буду у тебя!
— Договорились. — сказал я и пошел готовить еду.
Петруха подпрыгнул от радости и понёсся по размытой дороге в сторону могильника.
Вернувшись в дом я быстро оделся, спустился в погреб, натопил печку, сварил картошки и елового отвара, после отнёс еду мастеру, который снова уснул. Сам закинул в рот картошину и ещё одну взял в дорогу, а после потопал в сторону моей хибары.
Петруха видать решил не ждать меня, а принялся крошить коровьи кости прямо на пороге моего ветхого домишки. Заметив меня он натянуто улыбнулся и сказал:
— Ярый. Ты это, извини короче. Я молотом промахнулся и одну ступеньку тебе проломил. Я всё починю! Честное слово!
Я тяжело вздохнул и открыл дверь в дом.
— Забудь. Сломал и сломал. — Петруха быстро собрал осколки костей и заскочил в мою хибару.
— Как рука? — спросил я кивнув на перевязь.
— Чешется, зараза, — поморщился Петруха. — Лекарь сказал не трогать две недели. А как её не трогать, если зудит так, что зубы сводит?
— Понимаю, — улыбнулся я вспомнив как страдал от экземы.
Я зажёг лучину и подошёл к формам на полу. Рогожа лежала нетронутой, значит никто ночью сюда не лазил. Приподнял ткань и присвистнул.
Столешницы застыли. Идеально ровная, гладкая поверхность янтарного цвета блестела в свете лучины. Прозрачная река между обожжёнными берегами. Мох, кора, камешки замурованы в толще. Как насекомые в балтийском янтаре.
— Получилось, — облегчённо выдохнул Петруха присев на корточки.
Я провёл пальцем по поверхности. Твёрдая и гладкая как стекло, без единого пузырька. Полимеризация прошла равномерно.
  
— Бери столешницы и тащи в мастерскую, а я пока слизня накормлю, — скомандовал я откупоривая бочку сверху.
Петруха подхватил обе столешницы подмышку одной рукой. Кряхтя и покраснев от натуги, он потащил их к двери. Каждая весила килограммов двадцать, а то и тридцать. Я бы и в прошлой жизни не сдюжил такой вес тащить одной рукой. А этот бугай нёс и не жаловался.