Восхождение Плотника (СИ)

— Ярый, я всё ещё не верю в то что твоя задумка сработала, — выдохнул он.
— Я тоже не верю. Но как видишь, первая столешница уже залита. — Улыбнулся я.
— А как мы на вторую столешницу слизи наберём? Судя по всему сопля в бочке совсем исхудала. — спросил он оживлённо кивнув на вторую форму.
Я постучал по бочке и услышал звук который назвал бы «пустоватым». Будто по барабану постучал.
  
— Слизняк отдал нам почти всю массу своего тела, а значит нам нужно его подкормить. — Произнёс я и посмотрел на обожженную руку Петрухи.
Он нахмурился, переваривая информацию, а после отскочил на шаг назад.
— Да пошел ты! Я не отдам свою руку этой твари! — Заголосил Петруха.
— Петь, у тебя всё с головой впорядке? — Усмехнулся я. — Никто твою руку скармливать и не собирался. Пошли за дом, бурьян рвать. Это ж всеядная тварь. Сожрёт любую органику.
— Органику? — переспросил Петруха с выражением человека усомнившегося в чужом рассудке.
— Да, сожрёт всё растительное. Ему без разницы чем питаться. Насыплешь хвою, переварит хвою. Кинешь тушу курицы, переварит и её. — Пояснил я направляясь на улицу.
За моей хибарой густо рос бурьян. Сухие стебли полыни, лопухи с жёсткими листьями и какая-то невнятная трава. Мы рвали всё подряд, набивая охапки. Петруха одной рукой умудрился нарвать больше, чем я двумя. Оно и понятно. Там где мне приходилось попыхтеть, Петруха справлялся без особых усилий.
Вернувшись в хибару, я попросил Петруху выдернуть верхнюю затычку бочки и принялся запихивать бурьян в отверстие. Стебель коснулся слизи, и раздалось шипение. Едкий химический запах ударил в нос. Смесь горелой резины и уксуса. Такое чувство будто кто-то поджёг автомобильную покрышку и потушил её рассолом.
— Фу, мать честная! — Петруха зажал нос и отшатнулся.
— Окно открой, а то мы задохнёмся к чёртовой матери, — прохрипел я запихивая очередной пучок полыни.
Я давил и трамбовал бурьян в горловину. Стебли шипели, проваливаясь в утробу бочонка. От вони начался кашель, из-за которого я думал что вот вот выплюну лёгкие.
Спустя пять минут в бочку было невозможно запихнуть даже травинку. Я поставил затычку, а Петруха саданул по ней киянкой.
— Ждём полчаса, — сказал я вытирая слёзы рукавом, уж слишком едкой была вонища.
Мы вышли на воздух и сели на завалинку. Петруха дышал как лошадь после скачки. Рука на перевязи висела неподвижно.
— Ярый, а ты что со своими деньгами будешь делать? — спросил вдруг Петруха, глядя на меня исподлобья.
— Долги выплачу, — ответил я. — А потом свою мастерскую открою. Построю огромный пресс, через который буду давить слизней производя эпоксидку. — От этой мысли на лице сама собой появилась улыбка.
Полчаса мы трепались ни о чём и обо всём на свете, а после вернулись в мастерскую. Я толкнул бочку и услышал в ней приятный всплеск. Судя по звуку бурьян растворился без следа. Откупорив пробку мы снова набили бочку травой, заколотили и принялись ждать.
Когда прошло ещё полчаса, я кивнул Петрухе.
— Потряси бочку, только аккуратно.
Петруха обхватил бочонок здоровой рукой и качнул из стороны в сторону. Изнутри послышался всплеск. Звук был такой, как будто бочка заполнена от силы на половину. А значит там литров двенадцать чистой эпоксидки. На одну столешницу всяко хватит.
Бурьян был полым внутри. Пустые стебли, рыхлые листья. Питательности в них как в строительном пенопласте. Да, слизень переваривал его, но толку было мало. Всё равно что набивать желудок салатом и ждать что у тебя вырастут огромные мышцы.
— Слушай, Ярый, — задумчиво протянул Петруха, будто услышав мои мысли. Он почесал затылок и продолжил. — За околицей скотомогильник есть. Там дохлых животин скидывают. Кости, черепа, копыта и рога. Можем туда сходить. Поди слизню привычнее такое жрать, чем траву. Глядишь и расти быстрее будет. Соберём то что собаки не растащили, топором разобьём костяки на части и засыплем в бочку.
Я посмотрел на него впервые за долгое время, не как на болвана переростка, а как на человека у которого ещё и котелок варит. Кости весьма плотная, минерализованная ткань. На порядок питательнее чем пустая трава. Один бычий череп весит килограммов десять, а то и больше. Это как разница между утеплителем и бетоном. Один объём, а масса отличается в десятки раз.
— Петруха, ты голова, — сказал я искренне и хлопнул его по плечу.
— Ну дык, — расплылся он в довольной ухмылке. — Видал какой чердак у меня огромный. Там не только кости! А ещё и ума полная палата как грица! Я батин молот возьму, им любую кость в труху разбить можно.
— Значит завтра с утра берём молот и идём на скотомогильник. А сейчас заливаем вторую форму и по домам.
Петруха вздохнул, перехватил косу поудобнее и встал у бочки. Я сжал кулак, выдавил несколько капель крови в пустой таз и подвинул его под нижнее отверстие.
Выбил затычку снизу одним ударом.
Секунда тишины. Другая. А потом из дырки медленно выполз тонкий полупрозрачный щупалец. Но двигался он так же отважно, что говорило о том что слизни если и обладают разумом, то весьма посредственным и жизнь их ничему не учит.
Мы работали молча, раз за разом отсекая щупальца и добавляя крови в таз.
Когда же таз наполнился, я заколотил обе затычки, а слизень внутри даже не дёрнулся. Видать совсем обессилел бедолага. Как рабочий после третьей смены подряд.
Мы перелили добычу во вторую форму. Слизь легла ровным слоем, затопив декоративную композицию. Мох и камешки утонули в янтарной толще.
— Красотища, — выдохнул Петруха склонившись над столешницей.
Я тоже залюбовался. Даже в тусклом свете печи заготовка выглядела потрясающе. Природа, застывшая в вечности.
На стройке говорили так. Хороший объект продаёт себя сам. Это стол уже продал себя, до того, как Борзята доставит его на рынок в городе.
— Всё, на сегодня закончили, — сказал я накрывая формы рогожей от пыли. — Еловое просмолённое полено до утра простоит и слизняк не выберется. А утром обмажем бочку глиной.
— Зачем глиной? — не понял Петруха.
— Чтобы кислота бочку не разъела. Керамика устойчива к кислотам. — Пояснил я.
Петруха уважительно кивнул.
— Да, Ярый. Ты конечно голова. Я даже и представить не мог что в голове алкаша такие мысли роятся.
Я открыл дверь выпроваживая Петруху на улицу, а следом из дома вышел и сам. Ночное небо было усыпано звёздами. Пахло дымом и прелой листвой, а ледяной ветерок пробирал до костей.
— Если всё пойдёт по плану, то скоро ты не только дом для Анфиски построишь, но и станешь в деревне самым зажиточным. После Борзяты само собой, — сказал я протягивая руку Петрухе.
Он пожал её крепко, чуть не раздавив мне пальцы. Не со зла, просто не умел иначе.
— Дай бог. — сказал он улыбаясь и ушёл, насвистывая себе под нос какую-то мелодию.
Я остался один на тёмной улице, глядя ему вслед. Хороший парень. Надёжный, как дубовый нагель в правильно высверленном гнезде. С такими не пропадёшь.
Убедившись что на улице никого нет кроме меня и идущего вдалеке Петрухи, я не спеша потопал к дому Древомира. И тут на меня обрушилась вся усталость накопленная за сутки. Мышцы заболели так что хотелось выть. Ноги переставлял с трудом, шагая по чавкающей грязи. Плечи, шея и спина налились свинцом. Одним словом до дома Древомира я добрался на чистом упрямстве.
В дом заходить не стал, а сразу свернул к бане. Растопил каменку дрожащими руками. Руки тряслись не от холода, а от истощения, когда мышцы отказываются подчиняться мозгу. На стройке это называлось «поймать стену». Организм просто выключает двигатель и всё тут.
  
Но я не мог себе позволить лечь. Не сейчас. Потому что в углу зрения мерцал таймер, от которого по спине бежали мурашки.
Смерть наступит через: 1 день 18 часов.
Сорок два часа. Столько осталось у меня в запасе. Жалкие полтора суток между мной и темнотой. И каждый час, выигранный у смерти, был на вес золота. Нет, намного дороже золота. Золото можно заработать, а вот время жизни…