Восхождение Плотника (СИ)
Постепенно руки привыкали к ножовке, и срезы шли почти по линии, с отклонением в миллиметр-полтора, что было вполне допустимо. Вытесал ноги из бруса. Корявые, с зазубринами. Ну да ничего. Наждачка всё скрасит. На поверхности сидений остались занозы торчащие в разные стороны, их тоже уберу перед финальной обработкой, когда буду шкурить и покрывать лаком.
Лавки получились грубоватыми, но устойчивыми. Я сел на одну для проверки, покачался, залез на неё и подпрыгнул. На удивление она даже не скрипнула. А значит выдержит здоровенного купца и его гостей, если те не будут на ней плясать.
Всё это время тело работало на пределе, как двигатель, из которого выжимают последние лошадиные силы. Руки гудели от напряжения и саднили от порезов. Экзема под перчатками разгорелась так, что я то и дело останавливался, стискивал зубы и сжимал кулаки, пытаясь перетерпеть зуд, от которого хотелось содрать кожу.
Кашель накатывал волнами каждые двадцать-тридцать минут я сгибался пополам, хрипел, отплёвывался и снова брался за инструмент, а лёгкие свистели и булькали. Пот заливал глаза, спина ныла, а с левого запястья, где вчера порезался скобелем, начала сочиться кровь сквозь перчатку видимо, рана разошлась от нагрузки.
Когда я закончил с последней лавкой и наконец то выпрямил спину, за окнами мастерской уже была ночь. Не сумерки, а полноценная, густая, осенняя темнота, в которой окна казались чёрными провалами в стенах. Я даже не заметил, как день перетёк в вечер, а вечер в ночь. Работа затянула как бывает, когда входишь в ритм и перестаёшь замечать время. Молодёжь называет это состояние потока!
Я окинул взглядом результаты своего труда стоящие в полумгле. Полка ровная, аккуратная, за неё мне не стыдно. Два сундука. Первый работы Древомира, безупречный, второй с моей крышкой, которая, на удивление, смотрелась вполне плюс минус неплохо. Две лавки с занозами, но крепкие и устойчивые.
Оставалось сделать стол. Самая сложная и масштабная часть заказа. Плюс отшлифовать мебель и покрыть лаком. Работы ещё валом. Но за один день я сделал больше чем прежний Ярик делал за несколько месяцев.
И тут я вспомнил про Древомира и похолодел. Я собирался навещать его каждые два часа, менять компрессы, поить отваром и ни разу не зашёл! Увлёкся работой, как последний баран. Мастер лежит там один, с пневмонией, и я его бросил на весь день ради этих чёртовых лавок!
Схватив скобель я метнулся к штабелю сосновых брёвен и принялся лихорадочно срезать полосы коры. Нарезал два десятка полос, скатал в свёрток и выбежал из мастерской, даже не заперев дверь. Потом, всё потом! Сейчас важнее добежать до Древомира и убедиться, что он ещё дышит.
Бежал по тёмной деревенской улице, спотыкаясь о колдобины и задыхаясь от кашля. Ноги подкашивались, в глазах плыли круги, но я продолжал бежать вперёд, как загнанная лошадь. Если с Древомиром что-нибудь случилось, пока я тут геройствовал со стамеской…
Дверь дома была по-прежнему не заперта. Я влетел в сени, обогнул перегородку и…
Глава 4
Услышал оглушительный храп. Древомир спал лёжа на спине. Дыхание было хриплым. В лёгких по-прежнему что-то булькало и клокотало при каждом вдохе. Но он всё ещё был жив. Лицо по-прежнему было серым и потным, но синюшность губ, кажется, немного отступила.
Я осторожно приложил ладонь ко лбу мастера. Горячий, но не так, как утром, когда можно было яичницу жарить. Жар медленно спадал, и это означало, что организм борется, а отвар из еловой коры хоть немного, но помогает.
Выдохнув я улыбнулся и уставился в пустоту. Жив, стервец старый. А я уж было распереживался. На цыпочках отступил назад и двинул на кухню. Печь уже остыла, и нужно было растопить заново, чтобы заварить свежий отвар.
Присел перед топкой, открыл вьюшку, нащупал в золе едва тёплые угольки, начал раздувать. Угольки нехотя покраснели и я стал кормить их сперва берестой, потом лучиной, щепой и в финале прожорливый огонь заполучил пару поленьев.
Поднявшись я заметил на столе что-то круглое накрытое полотенцем. Подойдя ближе снял тряпку и увидел краюху свежего хлеба. Круглый каравай, пышный, с золотисто-коричневой коркой. Я наклонился и принюхался. Запах свежей дрожжевой выпечки ударил в ноздри с такой силой, что у меня подкосились колени. Совершенно точно этот хлеб испекли совсем недавно, но кто?
— Это тебе за заботу, бес окаянный! — донёсся из спальни хриплый голос Древомира, видать я его разбудил.
Я широко улыбнулся во весь рот и почувствовал, как трескаются сухие губы. С трудом удержав себя от дерзкого нападения на каравай хлеба, я поставив чугунок с водой на плиту, забросил в него еловую кору и оставил томиться. На этот раз взял чугунок побольше, на пять литров, этого отвара должно хватить на сутки для нас обоих.
Пока готовился отвар, я метнулся в погреб за картошкой. На этот раз не стал её жарить с салом. Просто почистил, разрезал на половинки и бросил на сковороду посолив и залив водой, а после накрыл крышкой чтобы она пропарилась.
Ожидая когда всё приготовится я сел на лавку, прислонился к стене и задремал. Сон мигом испарился когда запахло горелым! Как ужаленный я вскочил с лавки, подбежал к сковороде и снял крышку.
— Зараза! — выругался я видя что картошка не просто зазолотилась, но и немного пригорела.
Насадил на вилку картошину, срезал с неё нагар и отправил в тарелку, и так поступил со всеми половинками. К ним же добавил по паре малосольных огурцов. Разлил отвар по кружкам и понёс всё это богатство в спальню. Древомир приподнялся на локте куда увереннее, чем утром. Хотя руки его всё ещё подрагивали. Он взял кружку с отваром, отхлебнул, скривился и отхлебнул ещё, а после заговорил:
— Ну, рассказывай, — прохрипел он, глядя на меня поверх кружки. — Много материала запорол?
— Полку сделал, — начал я, загибая пальцы. — Две лавки собрал, их правда ещё доработать надо. Крышку на второй сундук подогнал, петли навесил, закрывается ровно.
Древомир слушал, прищурившись, и по его лицу невозможно было понять одобряет он услышанное или мысленно представляет насколько убогую мебель я сотворил.
— Стол ещё не начинал, — честно добавил я. — Завтра с утра возьмусь. Сундуки уже можно покрывать лаком. А лавки ещё зашкуривать придётся. Но думаю за неделю управлюсь.
Древомир допил отвар, поставил кружку на тумбу и тяжело вздохнул:
— Что-то мне подсказывает, что я буду краснеть за твою работу. Борзята мужик дотошный, каждую царапинку разглядит. Если ему не понравится, он и денег не заплатит и мастерскую спалит к чёртовой матери.
— Он будет доволен, — сказал я с уверенностью, которую старательно изображал. За сорок пять лет на стройке, я понял главное правило общения с заказчиком, никогда не показывай сомнений, иначе заказ уплывёт из рук.
— Доволен, — хмыкнул Древомир. — Если так случится, то я вознесу молитву богам в твою честь. Ладно, ставь кружки на тумбу, пить буду ночью, если проснусь.
— Утром к вам загляну, — сказал я, вставая и поправляя компресс на его лбу. — Свежий отвар заварю, картошки нажарю. Будете как новенький через пару дней. Всё, я пошел.
Древомир посмотрел на меня снизу вверх долгим, внимательным взглядом. Он задумался на мгновение, а после спросил.
— Куда ты собрался? Хрипишь не хуже моего. На улице холод собачий. А ты в своей конуре, околеешь нахрен. Ложись на печке, там тепло, войлок найдёшь в сенях.
Печка… От его слов у меня тут же потеплело на душе. Тёплая, протопленная, с широким лежаком наверху, на котором можно было вытянуться во весь рост. После ночи на голых досках в продуваемой хибаре это звучало как приглашение в президентский люкс пятизвёздочного отеля.
— Мастер Древомир, — начал я, и сам почувствовал, как на лице расплывается наглая, абсолютно бесстыжая улыбка, — раз уж вы так расщедрились… может, я и в баньку схожу?
Древомир уставился на меня с тем выражением, которое бывает у человека, обнаружившего, что кот, которого он подобрал из жалости, уже сожрал все запасы и теперь нагло требует добавки.