Авария в бухте Чажма

— Я покажу ваше право, — с этими словами импульсивный командир занес для удара правую руку с раскрытой ладонью и неожиданно вместо Лешки ударил по лицу Яцука. Лешка же быстро встал в боксерскую стойку, грозно предупредив нападающего:
— Подойдешь, ударю!
— А-а-а, — снова болезненно взвыл замкомвзвода, — руку на командира поднимать! Яцук, будешь свидетелем. Отвечай!
Яцук утвердительно мотнул квадратной головой. Так страх побеждает чувство голода, а временное перемирие между врагами скоро заканчивается.
  
— Собирайте сахар, масло, хлеб и бегом за мной, — потребовал старшина.
Крыской заметался одессит по хлеборезке, вытаскивая из укромных углов миски с сахаром. «Шхеры» были везде — под хлебными лотками, холодильником. Припасенные загодя продукты складывались в наволочку. Наконец, беготня закончилась. Жантимиров поднял наполовину заполненный узелок, проверяя на вес, с обидой проговорив:
— И это все, что ты собрал за день?
Яцук вместо ответа скосил взгляд на напарника. Жантимиров моментально отреагировал на попытку перевести стрелки, поддержав «шестерку»:
— Чего лупишь глазами, словно не в деле?
Вопрос адресовался Лешке. Затем бросил перед ним на стол брезентовую сумку, потребовал:
— Открывай холодильник и забирай масло.
Заметив нерешительность подчиненного, слегка подтолкнул, принуждая к действию.
Лешка начал догадываться, с какой целью собираются продукты, пытаясь остановить беспредел.
— Масло отложено для завтрака, — предупредил он.
— Забирай с твоего отделения, — скомандовал зам-комвзвода.
Машинально взял сумку, открыл дверцу холодильника «ЗИЛ». Снова остановился в нерешительности, осознавая опасность попасть в зависимость Жантими-рову и стать вторым Яцуком. Не знал тогда о высказывании французского философа Жан-Поль Сартра про единственную ценность человеческой жизни, заключающуюся в свободе. Реализуется она через поступки. Лешка в очередной раз стоял перед выбором — отказаться или приспособиться к обстоятельствам.
— Не буду забирать масло у ребят, — смело глядя в желтые глазки замкомвзвода, ответил Лешка, ничего не зная о свободе и Сартре.
— Зря, боец, — прошипел старшина, — русская же пословица — «назвался груздем, полезай в корзину».
— Не полезу! — бесшабашно брякнул помощник хлебореза.
— Хорошо-хорошо, — пошел на попятную Жантимиров, получив неожиданный отпор, — Яцук соберет, но понесете продукты вместе.
Как за спасательную соломинку ухватился за скользкое предложение. Хорошо знал о последствиях за неподчинение. По слухам, непокорных по вечерам избивали в каптерке годки-инструктора.
Сразу после отбоя, без страха быть замеченными дежурным офицером, втроем направились в ротное помещение. В казарме синим огоньком светила единственная лампочка ночного освещения. Покой сотни бойцов охранял сонный дневальный, задницей подпирающий тумбочку. Он походил на старую мельницу, освещаемую тусклым светом круглой луны в картине Архипа Куинджи «Лунная ночь на Днепре».
Свет в каптерке исходил от настольной лампы, отчего разглядеть лица сидящих за столом не удавалось. Голые торсы пятерых инструкторов отражали на себе розово-кровавый цвет, который создавала накинутая на лампу, вместо абажура, красная материя. Она служила скатертью на столе президиума во время комсомольских собраний.
Курсанты поставили ношу с продуктами прямо под самой лампой. На них не обращали внимания, занятые разборкой с человеком, стоящим в темном углу. То был очередной воспитательный процесс с провинившимся. Его не били, но, судя по застывшей подобно статуе фигуре, сильно напрягли.
— Свободны, бойцы, — прервал моральную экзекуцию Жантимиров, — бегом в койки!
Лишь под синей лампочкой дневального разглядел своего товарища Гущина, оказавшегося тем самым воспитуемым.
— Били? — бросил больше для моральной поддержки Лешка.
— Нет, — так же односложно, еще тише, ответил Гущин, с опаской обернувшись назад, — по электротехнике второй раз двойку получил. Не идут мне точные науки. Я от природы гуманитарий. Воспитывали. Бьют за дело, за плохое выполнение их приказов.
В его словах чувствовалась покорность, как в храме. Он один из многих, кто принял существующий порядок и находился в ожидании своего часа стать годком.
Утро следующего дня выдалось морозным. Ветер с Северной Двины обжег Лешкино лицо, опрометчиво выбежавшего из теплой казармы без шинели. В одной ушанке. Бегом пересек плац, на котором лениво строились повзводно на утреннюю физзарядку курсанты. Почувствовал завистливые взгляды товарищей. На камбузе морозную свежесть отбил резкий запах хлорки вперемешку с кислятиной от лагунов с остатками вчерашней пищи. Их скоро вывезут на подсобное хозяйство.
Дверь в хлеборезку оказалась запертой. В то же время из щели окошка пробивался электрический свет, предупреждающий о присутствии там человека. На стук-пароль Груздь не отвечал, что показалось странным. Приближалось время выдачи бочковым камбузного наряда хлеба с маслом. Лешка вспомнил о втором комплекте ключей, находившемся у него. Ни о чем не подозревая, открыл хлеборезку. Увиденное ввело в оцепенение. Посредине комнаты, на табуретке, стоял Груздь. Его глаза и лицо неестественно побелели. Груздеобразные уши-шляпки посинели и подобно грибам после первых заморозков сморщились. Огромными руками-лапами он удерживал тонкую бельевую веревку, наброшенную удавкой на шею.
— Закрой дверь с обратной стороны, — хрипло, с усилием проговорило тело на табуретке.
— Товарищ старший матрос, сейчас же прекратите аттракцион, — вдруг за спиной Алексея прозвучал самоуверенный голос дежурного камбузного наряда, — не срывайте завтрак в учебном отряде. Помните, спасение повешенного — дело рук самого повешенного!
Неизвестно откуда появившийся мичман Матюг попытался с ходу разрешить необычную ситуацию. В ответ тело Груздя качнулось, отчего опасно накренилась табуретка, а веревка на шее натянулась в струну.
— Уйдите, — прохрипел умоляюще повешенный.
Мичман наклонился к стоящему перед ним помощнику хлебореза и ласково попросил:
— Сынок, я сейчас закрою дверь и отойду. Ты же поговори с ним, не дай совершить грех.
— Хорошо-хорошо, уйду, — уже спокойно обратился Матюг к кандидату в самоубийцы и бесшумно закрыл за собой тяжелую дверь.
— Груздь, ты чего задумал, отчего так? — растеряно пролепетал Лешка, с единственной целью разговорить, не дать совершить то, о чем предупредил дежурный камбузного наряда.
— Кто спер сахар и масло?
Ответ на этот ребус Лешка знал, но выдать Жан-тимирова означало заложить годков. Нарушитель коллективного правила, как гадкий утенок, окажется всеми презираем. С другой стороны, думал он, Груздь не офицер, а такой же матрос. Хоть и из полторашников. Ему-то сказать правду не зазорно, не будет предательством. Потом, почему из-за воровства, к которому и он причастен, должен погибнуть человек, а взвод остаться на завтрак без сахара и масла? Груздь же за этот факт так переживает, что решил расстаться с жизнью. Лешка вспомнил похороны, подумав, что у мертвых раньше видел только лица в открытом гробу. Сейчас перед ним лицо и тело, возможно, будущего покойника. Почему-то от скорбного предчувствия стало жалко Груздя. Другое нехорошее чувство — что в его скорой смерти виноват он, Алексей Чернышев. Его определили помощником к хлеборезу, а он оказался предателем и вором. Как так могло случиться с пацаном, всегда являвшимся примером честности в уличных разборках? В очередной раз делал Лешка свой выбор, пытаясь отвлечь Груздя разговором:
— Скажу, кто стырил продукты и где они сейчас, только сними веревку и слезай со стула.
  
Тело снова опасно качнулось и уже спокойно Груздь спросил:
— Яцук упер?
— Нет, не Яцук. Слезай, тогда скажу.
Любопытство, как и деньги, великий стимул. Груздь задумался, но скоро понял, что узнать имена воров возможно только при жизни. Сначала снял с шеи удавку, затем тяжело спрыгнул с табуретки. В этот момент дверь с шумом распахнулась и в комнату ворвались Матюг с дежурным офицером. Словно архангелы взяли под руки Груздя и медленно-медленно вывели из хлеборезки. В коридоре стоял фельдшер в белом халате по кличке Аспирин. «Он-то зачем здесь?» — пришла очередь возмутиться Лешке человеком, который больным курсантам прописывал две таблетки от всех болезней: аспирин или парацетамол.