Император Пограничья 25 (СИ)
Рот был полон крови, тёплой и солёной, и, убрав металл с лица, я сплюнул на землю тёмный сгусток с осколком зуба. Упёрся ладонью в обломок стены и заставил себя подняться. Колени подломились, я упал на одно, поднялся снова. Мир вокруг гудел и качался, а от удаляющегося Хлада меня отделяло три квартала. Немыслимо много в моём текущем состоянии, ведь тварь вскоре доберётся до госпиталя и штаба. Бежать я не мог, ноги не держали, поэтому нащупал металломантией ближайшую стальную балку, торчащую из пролома, оттолкнулся от неё и взлетел. Прыжок-левитация, рваный, кривой, с дёрганным приземлением на крышу соседнего дома. Рёбра хрустнули при посадке, и я чуть не потерял сознание, удержавшись только потому, что прикусил язык до крови. Оттолкнулся от водосточной трубы, от куска арматуры, от фонарного столба, и понёсся к Хладу рваными скачками, кашляя кровью на каждом приземлении.
Надежда на то, что удар Маяка и дракона остановит Абсолюта, угасла. Голос разума твердил мне об этом с самого начала, ещё когда я отдавал приказ Нойманну, и я послушал его, поэтому в последние минуты поглощал Эссенцию из неприкосновенного запаса, кристалл за кристаллом, восполняя резерв до максимума.
Готовил себя к тому, что придётся платить полную цену. Королевское проклятие… Я знал его формулу, принципы работы и структуру, знал, на что оно способно.
В прошлой жизни этим заклинанием я сразил Мора у будущей Самарской Луки: сожжение половины жизненной энергии и всего магического резерва, преобразованное в копьё первозданного пламени, способное уничтожить сущность, неуязвимую для любой иной атаки. Тогда я выжил, едва, на последнем издыхании, потому что Мор был ослаблен трёхдневной битвой и голодом.
Королевское проклятие отличается от обычного самопожертвования, как направленный взрыв снаряда от костра, в который бросили порох. Где маги, вроде того безымянного рыцаря Ордена, что погиб во время обороны монастыря, выжимали из себя жизнь спонтанным неуправляемым выбросом, Проклятие позволяло дозировать объём сжигаемой витальной энергии и придать ей чёткую форму, что многократно увеличивает её пробивную мощь. Четверть жизненной силы. Половина. Полное сожжение души, как сделал Аль-Мустафа в древности, после чего от него осталась лишь горящая тень. Против Мора я прошёл посередине, потратив половину жизненной силы, и в результате провёл год в постели, но выжил.
Сейчас же половина не годилась. Несмотря на все мои успехи, Хлад не был ослаблен достаточно. Ранен драконом и Маяком, пострадал от Фимбулвинтера. Раны серьёзные, и они замедлили его. Регенерация пожирала энергию, которую он предпочёл бы потратить на уничтожение города. Всё это я видел и фиксировал, и всё это не меняло главного: Хлад стоял на ногах, его ядро оставалось целым, и через минуту он двинется дальше. Если уже не двинулся…
Противник потрёпан, но не сломлен. Если ударить вполсилы, Королевское проклятие может не убить его. Выживу я, выживет и Хлад, но он пойдёт дальше, а у меня не останется сил даже на второй замах. Если не ударить, через пять минут в госпитале погибнут раненые и медики, через десять — Василиса, Сигурд, рыцари, гвардейцы, через полчаса — весь город. Значит, бить нужно в полную силу. Только так у меня появится шанс избавить мир от Хлада.
Полная сила означала полное сожжение, а полное сожжение означало мою смерть, и в ту секунду, когда я это принял, почти спокойно, мир вокруг сузился до нескольких лиц
Михаил… кулачки, сжатые с выражением крайнего возмущения. Мой сын так и не узнает отца. Ему три месяца, и он не запомнит ни лица, ни голоса человека, который подбрасывал его к потолку, и фотография на каминной полке в Угрюме — это единственное, что от меня останется.
Ярослава, шепчущая: «Вернись целым», а я киваю и знаю, что, мы можем больше не увидеться. Она получит весть, и замрёт на пороге кабинета, потому что ей уже приходилось терять близких, и она пережила это, но «пережить», не значит «привыкнуть». Я знаю, что она справится, потому что сильнее её нет, и щемящее облегчение оседает на языке привкусом полыни.
Угрюм останется без князя. Город, выросший из моей воли и моего упрямства, продолжит стоять, пока люди внутри помнят, зачем он стоит, и Ярослава не даст им забыть, как и Коршунов, и Крылов, и Василиса с Полиной, и Тимур с Зарецким, и десятки других замечательных людей.
Все они справятся без меня. Именно для этого я их и собирал со всех уголков Содружества.
Детройт — не мой город. Эти люди — не мои подданные, и земля эта не моя. Любой разумный князь на моём месте забрал бы своих бойцов, прорвался через армию Бездушных и отступил в сторону Нового Амстердама, где имеется работающий портал в Угрюм. Он оставил бы чужой Бастион умирать, потому что даже три сотни тысяч жизней простолюдинов не стоят жизни одного князя, и ни один советник в здравом уме не осудил бы такой выбор.
Многие никогда не поймут, почему я остался. Ярослава, быть может, поймёт, а может, проклянёт меня за это решение, и будет в своём праве. Остальные скажут: глупость, самонадеянность, мания величия. Пускай говорят. Они все будут правы, каждый по-своему, и все они будут ошибаться в главном: для меня это не безрассудство и не напрасное геройство.
Это то, кем я являюсь. Это то, как меня воспитали.
Конунг, князь, царь… Как Император, некогда объединивший материк, я не различал «своих» и «чужих» людей, потому что есть люди, которым нужна защита, неважно, от выродившихся дворян или Бездушных, и есть те, кто способен её дать. Я могу её дать, а значит, каждый человек на этой земле — это моя ответственность.
« Мы все связаны…»
В войне с Бездушными нет чужих людей. Каждая живая душа имеет право на защиту просто потому, что она живая. Я обещал этим людям, что позабочусь о них, что враг не получит этот Бастион, и четверть миллиона человек поверили мне, потому что я не умею врать так, как умеют политики. Слово моё весит больше любого договора, потому что я скорее сдохну, чем нарушу его, иначе никогда не смогу смотреть себе в глаза.
Что ж. Сейчас и проверим.
Выбора не оставалось. Я тот, кто я есть: старый конунг, вставший между своими людьми и гибелью, и перед лицом абсолютной силы у него в руках — только абсолютная жертва.
Добравшись до Хлада на последнем прыжке, я приземлился на крышу покосившегося склада в сорока метрах от Абсолюта. Тварь медленно разворачивалась к центру города, встряхивая промёрзшей конечностью, из обрубка которой всё ещё сыпалась ледяная крошка, и регенерация уже затягивала культю новой некроплотью. А вот рана на его боку отказывалась заживать…
Времени оставалось ровно на один вдох.
Я начал формировать заклинание.
Жизненная энергия хлынула в формулу Королевского проклятия, и ощущение было такое, словно кто-то распахнул заслонку печи у меня внутри. Тело загорелось, и загорелось по-настоящему: капилляры в глазах полопались, залив мир красной плёнкой по краям, и привычные очертания руин расплылись в багровый туман. Вены на руках засияли и вздулись, проступив под кожей огненными разводами, а кожа между ними побелела, натянулась и стала полупрозрачной, так что я видел, как по сосудам бежит что-то раскалённое, уже не совсем кровь.
Воздух вокруг задрожал и нагрелся до того, что снег в радиусе десяти метров испарился, не оставив даже лужи, а камень мостовой под моими сапогами потрескался и просел, потому что жар шёл не снаружи, а изнутри, из меня. Каждое биение сердца вгоняло в чары новую порцию огня, и сердце стучало так, словно хотело расколоть грудную клетку и вырваться наружу. Над моей головой начало сплетаться копьё из первозданного пламени, и золотисто-белый свет залил руины, резче полуденного солнца, так что Хлад отбросил тень длиной в целый квартал.
Краем глаза я заметил Стефана внизу, на улице. Пожарский бежал, и не к Хладу, а ко мне, а на лице его застыла гримаса, которую я не успел прочитать. Удивился, отметил, отбросил. Сейчас ничто не имело значения, кроме магии, горящей в каждой клетке моего тела.