Император Пограничья 25 (СИ)
По рассредоточенным Бездушным никто не стрелял — разбросанные в лесах мелкими группами, среди деревьев и оврагов, они не представляли собой целей, по которым имело смысл бить из орудий, потому что снаряды ушли бы в пустоту, разнося стволы и сугробы. Стоило подождать, пока они соберутся, а для этого требовалась личная провокация.
Одним прыжком вскочив на башню головного танка, я выпрямился, и ботинки мои лязгнули по промёрзшей броне. Фимбулвинтер вибрировал в руке, лезвие из Ледяного Серебра с древними рунами, нанесёнными моим отцом тысячу лет назад, мерцало синеватым холодным светом, и, вложив в гортань магию, я усилил голос до предела и выпрямился во весь рост.
Абсолют чувствовал меня, в этом я не сомневался. Восемь суток тварь наблюдала за городом из своего логова, и моя личность, горевшая ярче остальных, служила для него ориентиром и раздражителем одновременно, но теперь прятаться я перестал.
Активировав Императорскую волю, я почувствовал, как поток силы, древней, как кровь моего рода, хлынул через горло и вырвался наружу рёвом, перекрывшим буран.
— ХЛАД! — голос мой полетел над лесами, над равниной, над ледяным куполом на горизонте. — КОТОРЫЙ ДЕНЬ ТЫ, КАК ПАДАЛЬ, ПРЯЧЕШЬСЯ В ЯМЕ, ПОКА ТВОИХ СОЛДАТ ПЕРЕМАЛЫВАЮТ В ТРУХУ! МОР ХОТЯ БЫ ВЫШЕЛ НА БОЙ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ СДОХНУТЬ! ТЫ ТРУСЛИВЕЕ МЕРТВЕЦА!
Одновременно несколько гаубиц с городских стен рявкнули в темноту, и снаряды ушли по навесной траектории в сторону ледяного купола — калибр не пробил бы даже внешнюю корку, да никто и не рассчитывал на поражение: грохот и вспышки должны были привлечь внимание, показать, что вот армия, соблазнительная и уязвимая, с тем самым человеком во главе, выведенная в открытое поле, как привязанная коза для тигра.
Из леса тысячами стекались Бездушные, я отчётливо слышал скрип снега под их лапами. Первыми шли Трухляки, спотыкаясь и падая в снег, поднимаясь и снова шагая с неумолимостью механизмов, которыми, по существу, являлись, за ними скользили Стриги, низко прижимаясь к земле, и хитиновые панцири их отражали свет вспышек тусклыми бликами. Твари формировались в стаи, и появлялись наконец цели, по которым стоило стрелять.
Танки ожили, и спаренные пулемёты застучали, выплёвывая свинец длинными очередями, и трассирующие линии прочертили предрассветную тьму красными полосами, а орудийные снаряды они пока берегли, для мелочи хватало и пуль. Стоило первым вражеским рядам приблизиться, как по моей мысленной команде рванулись с места гомункулусы: волки врезались в первые ряды Трухляков, разрывая гнилую плоть титановыми клыками, химеры обходили стаи Стриг с флангов, а титановые големы шли вперёд, давя тварей под ногами с неторопливостью катков. Мелочь меня не занимала. Мне нужен был Хлад.
Двадцать минут боя пролетели в грохоте и лязге — бронетехника перемалывала стаи Трухляков, а гомункулусы разрывали Стриг, и титановые волки возвращались ко мне с ошмётками хитина на клыках, готовые к следующему заходу. Бёрк берёг резерв, Эстлунд пока не выпустил ни единого заклинания — держал их для серьёзных целей. Потери Хлада исчислялись сотнями в минуту, темп, который портал не скомпенсирует.
А потом я почувствовал, как что-то изменилось.
Температура упала ещё на десять градусов, воздух загустел, превратившись в колючую ледяную взвесь, обжигавшую лёгкие при каждом вдохе, и буран стих, словно ветер испугался. С северо-запада донёсся треск — медленный, нарастающий, как звук ломающегося ледника: купол, под которым Хлад просидел последние дни, наращивая мощность и армию, раскалывался. Трещины разбежались по матовой синей поверхности, глыбы льда, каждая размером с дом, обрушились на землю, поднимая облака снежной пыли, и из разлома поднималась громада.
Чёрный силуэт рос на горизонте, заслоняя собой тусклое небо. Три сросшихся торса, каждый толщиной с крепостную башню, развернулись, и шесть ног, суставчатые, покрытые хитином и вросшим в него льдом, упёрлись в мёрзлую землю с ударом, от которого содрогнулась равнина на километры вокруг. Глазницы, спрятанные глубоко в недра корпусов, нашли меня на башне танка и зафиксировали, как хищник фиксирует добычу.
Даже на расстоянии в тридцать километров отголоски ауры хлестнули по нам: волна холода, тоски и абсолютной, нечеловеческой ненависти прокатилась по нашим позициям, и за моей спиной кто-то из солдат выронил автомат, поднял через секунду, но и секунды хватило бы Жнецу.
Хлад двинулся. Шесть ног несли его со скоростью, невозможной для существа такого размера, и земля проседала под каждым шагом, а из леса, из-под снега, из каждой щели и каждого оврага за ним полились Бездушные — тысячи Трухляков, сотни Стриг, десятки Жнецов, чьи огромные силуэты маячили на фоне хозяина, как тени, отброшенные чудовищным фонарём. Армия стягивалась к Абсолюту, и он вёл её на нас.
Улыбнувшись, я понял, что в этой улыбке нет ни капли веселья. Враг клюнул на приманку.
* * *Паника пожрала город в считанные минуты.
Ментальное давление вернулось не сразу, не хлёстким ударом, а медленно, как вода, просачивающаяся в трюм: сначала лёгкая тревога, потом нарастающая тоска, потом безнадёжность, проникавшая в каждую мысль и превращавшая каждый страх в убеждение. Глашатаи, чьи раздутые черепа пульсировали в подземных этажах кратера, транслировали волю хозяина ровно и непрерывно, и без Маяка у города не было ничего, чем заслониться. Слухи расползались быстрее тумана — в юго-восточном квартале, где днём ранее из земли поднялись мертвецы, кто-то пустил первый: «Портальную станцию бросили, инженеры сбежали». Кто придумал эту чушь и зачем, никто не знал, но фраза разлетелась по этажам, дворам и подвалам, обрастая подробностями на каждом повороте. Через пять минут она звучала уже так: «Порталы не починят, потому что их сломали нарочно». Через четверть часа: «Армия покинула город. Платонов сбежал. Хранительница прячется». Каждая версия была хуже предыдущей, и каждая звучала убедительнее, потому что ментальное давление превращало любое сомнение в уверенность, а любой страх — в панику.
С продуктовых складов началось мародёрство — группа из двух десятков мужчин, вооружённых кто ломом, кто топором, кто охотничьей винтовкой, высадила ворота распределительного склада в северном секторе за несколько минут до того, как патруль гарнизона добрался до места, и, когда солдаты прибыли, толпа уже выносила ящики с консервами и мешки с мукой, игнорируя тот факт, что продукты испортятся вне защищённых от некротической энергии помещений. Толпа была животным, а потому не умела думать даже на шаг вперёд. Да и в принципе думать не умела…
Давка у ворот стоила двоим сломанных рёбер, а одной женщине — вывернутой из сустава руки. Предупредительной очередью в воздух патруль отогнал мародёров, и толпа рассыпалась, утащив с собой столько, сколько смогла унести.
Прохор это предвидел. Перед выходом он перевёл военную и гражданскую полицию на усиленный режим патрулирования, объявив чрезвычайное положение: удвоенные наряды на перекрёстках, мобильные группы быстрого реагирования, круглосуточные посты у складов, аптек и арсеналов. Полиция старалась и, увы, не справлялась — на четверть миллиона перепуганных людей, лишённых ментальной защиты и запертых в промерзающем городе, не хватило бы и десятикратного состава.
В другом конце города «комитеты самообороны» формировались в каждом квартале — группы мужчин, иногда с женщинами, вооружённые чем попало, занимали перекрёстки и подъезды, объявляя себя защитниками соседей. В южном секторе один из таких комитетов потребовал доступ к аптеке, и когда фельдшер отказал, его избили и забрали ключи, а двенадцатью минутами позже другой комитет попытался прорваться к арсеналу гарнизона, и пара часовых, выпустила очередь в мостовую перед толпой. Трое получили ранения от рикошетов, толпа отхлынула, воя и проклиная, а часовые, побелев, поминали про себя крепким словом всю родню офицера, поставившего их на этот пост.