Император Пограничья 25 (СИ)
Буран помогал — видимость упала до двадцати метров, снег заметал следы, едва колёса успевали их оставить, и Василиса закрыла глаза, заставив себя расслабить плечи, беречь силы. Каждая капля душевных сил, растраченная на тревогу, была каплей, которой не хватит в бою. На рытвинах мёрзлой дороги грузовик покачивало, и в кузове было довольно тесно. Рыцари Ордена сидели безмолвно, дыхание их вырывалось под поднятыми забралами клубами белого пара, оседавшего на пластинах брони мелкой изморозью, а гвардейцы проверяли оружие привычно, без суеты, экономными движениями людей, для которых подготовка к бою давно стала рефлексом. Поймав взгляд Василисы, Федот коротко кивнул — без страха и без бравады.
В головной машине за рулём сидел Евсей, и на приборной панели перед ним светился тактический визор — зелёная линия маршрута, петлявшая между красными точками патрулей. Каждый поворот просчитан по собранным данным.
Три километра до цели.
Два километра.
Полтора.
Грузовик качнулся и замер.
Открыв глаза, Василиса различила через щель в тенте маленький тёмный силуэт, зависший перед головной машиной и едва различимый в снежной круговерти, — дрон покачивался из стороны в сторону, будто танцевал ламбаду.
Голос Дитриха, сухой и ровный, прозвучал на весь кузов:
— Вперёд.
* * *Часом ранее.
Колонна строилась в предрассветной тьме, и, стоя на крыше головного БТРа, я смотрел, как две с половиной тысячи солдат занимают позиции — целый полк, пехота, бронетехника и маги вперемешку. Бойцы двигались молча, без окриков и суеты, и лица их в свете редких прожекторов были одинаково серьёзными, потому что каждый из них осознавал, что нам предстоит.
Справа от колонны выстроились Рудные гомункулусы, и я окинул их взглядом с удовлетворением мастера, осматривающего качественно выполненную работу. Три десятка металлических волков стояли неподвижно, и глазницы их слабо светились голубоватым огнём, двенадцать химер, каждая размером с лошадь, переминались с лапы на лапу, негромко лязгая сочленениями, а замыкали строй восемь массивных титановых големов, каждый весом не менее двух тонн: литые торсы, суставчатые руки-тараны, толстые ноги-опоры, вдавливавшие мёрзлую землю при каждом шаге. Каждый стоил десятка обычных солдат, и ни одного из них Абсолют не смог бы обратить в свою нежить.
Бронетехника обычная стояла рядом — БТРы и БМП из детройтского гарнизона, тяжёлая техника в приличном состоянии бортами и башнями, покрытыми инеем. А вот три боевые машины за ними были совсем иного порядка, танки, как назвала их Текумсе-Дюваль. Три приземистых тяжёлых громадины, каждая длиной метров девять и весом, на глаз, под сорок тонн, с угловатым корпусом и бронёй, усиленной рунами. Широкие гусеницы на катках с индивидуальной подвеской жрали мёрзлую землю с хрустом перемалываемого льда, башня низкая, покатая, с орудием калибром не менее ста двадцати миллиметров под магоусиленные снаряды и спаренным пулемётом, а по бокам башни тускло мерцали рунные полосы — магическая защита, формировавшая вокруг машины тонкий барьер, способный отклонить или рассеять прямое магическое попадание. Гибридная силовая установка: дизель плюс кристалл Эссенции, встроенный в моторный отсек, где дизель давал тягу, а Эссенция питала барьер. Тяжёлая машина для операций за стенами Бастиона, для открытого боя с тем, что обычная бронетехника переживала лишь по случайности.
Эти три боевые машины и ещё кое-что сразу привлекли мой взгляд в том подземном ангаре, когда Хранительница показала мне арсенал, который Детройт прятал от всего мира. Тогда Мари-Луиз усмехнулась, поймав мой взгляд, и сказала: «Вижу, что вам нравится». Нравилось — не то слово. У Хродрика, увы, не было танков, иначе моя империя простиралась бы до самой Иберии. У Прохора Платонова они теперь были.
Рядом расположились командиры ударной группы. Корнелиус Бёрк стоял, заложив руки за спину, крупный широкоплечий мужчина лет пятидесяти с коротко стриженными седыми волосами и тяжёлым подбородком, массивная фигура его напоминала утёс посреди моря. Негромко переговариваясь со своими стрелками, выстроившимися в три шеренги за спинами пехоты, Торвальд Эстлунд, седой норвежец с лицом, обтёсанным штормами, щурил единственный зрячий глаз на предрассветное небо. Бьёрн Хольгерссон безмолвствовал, как обычно, возвышаясь над окружающими на целую голову, и рыжеватая борода его доходила до груди, а Лесные Стражи вокруг него проверяли винтовки. Отдельной группой держались четыре десятка шаманов Детройта.
Перед выходом повисла тишина. Две с половиной тысячи человек собирались выйти за стены Бастиона, в поле против армии Абсолюта, не для прорыва и не для победы, а чтобы стать приманкой. Чтобы ублюдочный Хлад вышел из-под купола и увёл свою элиту от руин Чёрного Вигвама. Если не клюнет, операция провалена и ликвидаторы либо полягут, либо не смогут даже приступить к делу. Если клюнет, мы окажемся перед Абсолютом в открытом поле, и не факт, что второе сильно лучше первого. Все это понимали, и никто не произносил вслух.
Повернувшись к норвежцу и ко мне, Бёрк разгладил тяжёлое лицо в неожиданно мягкой усмешке.
— Не думал, что умру так красиво, — обронил гидромант негромко, и низкий голос его едва различимо дрогнул. — На рассвете, в снегу, сражаясь с самой страшной тварью в мире.
Рот Эстлунда скривился в подобии улыбки.
— Где ещё представится случай сдохнуть, воюя с Абсолютом? Дома, в кровати? Вот было бы позорище.
Корнелиус раскатисто хмыкнул, Хольгерссон промолчал, а Лесные Стражи за его спиной продолжали параноидально проверять оружие.
Посмотрев на своих людей в предрассветных сумерках, освещённых тусклым светом прожекторов, я видел, что каждый из них боялся и каждый держал свой страх при себе.
— Наша задача — купить другому отряду достаточно времени, — сказал я, и голос мой прозвучал ровно, без надрыва. — Геройствовать не нужно. Делаем своё дело и возвращаемся домой. Когда солнце поднимется, оно работает на нас, не на них. Нам нужно продержаться до рассвета.
Ворота открылись, морозный воздух ударил в лицо, обжигая щёки и ноздри, и в нём был запах льда, гнили и чего-то древнего, нечеловеческого, от чего волосы вставали на загривке.
Колонна двинулась вперёд.
* * *Открытое поле в двух километрах от стен стало точкой нашего назначения. Здесь природные складки местности позволяли подготовить неплохой укреплённый пункт, чем мы и занялись. Недаром говорят, что лучше копать окоп, чем могилу.
Мёрзлая равнина лежала перед нами, залитая серым предрассветным светом, и снежная пыль, поднятая бураном, металась над землёй рваными полотнами. По флангам темнел лес, и в нём, я знал, копошились тысячи Бездушных, рассредоточенных мелкими группами, неразличимых для глаза, но ощутимых как тусклые ледяные точки, разбросанные по карте моего восприятия. Не сомневаюсь, что они нас уже заметили и теперь решали, что с этим делать.
Фитоманты Хольгерссона и двое шаманов из детройтского гарнизона принялись возводить брустверы, раздвигая мёрзлую породу, поднимая валы и уплотняя грунт до каменной твёрдости и формируя капониры для бронетехники. В это же время сам Хольгерссон работал на опушке: Бьёрн молча вытягивал из леса стволы и сучья, наращивал и заострял их прямо на ходу, и Лесные Стражи растаскивали готовые рогатки и колья перед позицией, выстраивая засеку, который замедлит Трухляков и собьёт разгон Стригам. Через двадцать минут полукруг укреплений огородил нашу позицию, БТРы вкатились в капониры, выставив стволы пулемётов над бруствером, а танки встали в центре, развернув башни на северо-запад, в сторону ледяного купола.
Взгляд мой скользнул к Маяку Жизни, стоявшему в кузове одного из грузовиков. Козырь на случай, если, или когда, всё полетит к чертям. Включать его сейчас было преждевременно, ведь мы должны были выглядеть лакомой целью. В голове проскочила знакомая тревога — город остался без ментальной защиты, жители, чьи рассудки были открыты для давления Глашатаев, и каждую минуту без Маяка кто-нибудь из них мог сорваться. Тревогу я задавил, как давил её всю прошлую жизнь. Сейчас будет бой, и всё остальное подождёт.