Коснуться лица убийцы

Тело лежало за старым дубом, в ложбинке, куда почти не попадал свет уличных фонарей. Женщина, лет тридцати, темные волосы разметались по прелой листве, глаза открыты — смотрели в небо, которое вот-вот должно было порозоветь. Эмма опустилась на корточки рядом, не касаясь. Питер стоял за спиной, молчал, давал ей пространство.
— Без внешних повреждений, — сказал он. — Предварительно — остановка сердца. Как и с тем мужчиной.
  
— Дай посмотрю.
Она сняла правую перчатку, оставив левую на месте — привычный ритуал, маленькая отсрочка перед тем, как мир снова разверзнется. Подушечками пальцев провела по виску женщины. Волосы были холодными, влажными от росы. Ничего. Пустота. Тогда Эмма осторожно отодвинула край пальто — плотная ткань, дорогая, с тонкой отделкой. Под ним — блузка, расстегнутая на две пуговицы, словно кто-то специально открывал доступ к груди.
Метка была там. Та же самая. Три спирали, образующие треугольник. Центральный провал, от которого слегка мутило, если смотреть слишком долго. Края обуглены, но кожа вокруг — бледная, без признаков воспаления. Как и у первого.
Эмма прикрыла метку, натянула перчатку обратно и встала.
— Никакого сексуального насилия, — сказала она, оглядываясь вокруг. — Следов борьбы нет. Обувь чистая — её несли. Или она шла сама, но тогда где грязь? В парке слякоть, а подошвы как из коробки.
— Эксперты уже заметили, — кивнул Питер. — Криминалисты в шоке. Ни отпечатков, ни волокон, ни одной зацепки. Только метка. И смерть.
Эмма медленно обошла дерево, осматривая землю. Пусто. Словно женщину телепортировали сюда из стерильной комнаты. Даже листья под ней лежали ровно, нетронуто — её не волокли, не переворачивали. Положили аккуратно, почти с уважением.
— Кто она? — спросила Эмма.
— Адвокат. Крупная фирма, финансовое право. Без судимостей, без врагов, насколько можно судить. Замужем, двое детей. Вчера вечером вышла из офиса, села в машину — и исчезла. Машину нашли на соседней улице, ключи в замке зажигания.
— Как будто сама вышла и пошла в парк. В полночь. В ноябре. В туфлях на каблуках.
Питер развел руками.
— Я сказал тебе: странное. Поэтому ты здесь.
Они еще час ходили по периметру, опрашивали понятых, переговаривались с экспертами. Ничего. Абсолютная пустота. Даже собаки, которых привезли кинологи, сели у дуба и отказались работать — просто сели и завыли тихо, жалобно, так, что у Эммы мурашки побежали по спине.
— Привратник, — прошептала она, глядя на тело, которое упаковывали в черный мешок.
— Что? — не расслышал Питер.
— Ничего. Устала.
Они вернулись к машине. Питер завел двигатель, включил печку на полную. Эмма стянула перчатки, сунула руки под поток теплого воздуха, закрыла глаза. Перед внутренним взором все еще стояла метка — троичная спираль, похожая на застывшее движение, на что-то, что пыталось раскрутиться, но было насильно остановлено.
— Ты как? — спросил Питер, трогаясь с места.
— Думаю.
— О чем?
— О том, почему метка у них на груди. Почему именно там? Над сердцем. Если это ритуал — логичнее на лбу или на руке. Если пытка — больнее есть места. А сердце — это символ. То, что бьется. То, что можно остановить.
Питер покосился на неё.
— Ты веришь в символы?
— Я верю в то, что вижу. А вижу я, что кто-то ставит на людей знак, после которого их сердце останавливается. И при этом нет ни одного следа. Ни крови, ни ссадин, ни отпечатков. Это либо призрак, либо профессионал такого уровня, какого я не встречала.
— Или то, чего мы не понимаем, — тихо добавил Питер.
Эмма промолчала. Она знала, что есть еще одно объяснение. Тот, кто ставит метки, возможно, имеет дар. Как у неё. Только другой. И это пугало больше, чем любой серийный убийца.
В машине зазвонил телефон. Эмма взглянула на экран — Мила. Лучшая подруга, которая работала в ветеринарной клинике и считала, что мир делится на здоровых животных и тех, кому просто нужно больше ласки. Эмма приняла вызов, и динамик взорвался знакомым голосом:
— Эмма, ты жива? У тебя голос как у покойника, прости господи.
— Привет, Мил. Я на выезде.
— Значит, слушай, отвлекись. Я тут вчера познакомилась с одним. Представляешь, он принёс в клинику хомяка. Взрослый мужик, тридцать пять лет, с хомяком. Хомяк чихнул, и он решил, что у него пневмония. Я, конечно, посмеялась, но потом он достал из рюкзака запасную клетку, корм, витамины и книжку «Хомяки и их здоровье» с закладками. Эмма, он сделал закладки! В книжке про хомяков!
Эмма невольно улыбнулась. Питер покосился на неё с удивлением — он редко видел её улыбающейся после таких выездов.
— И что, пневмония подтвердилась? — спросила она.
— Нет, конечно. Хомяк просто пылью чихнул. Но он заплатил за консультацию, извинился перед хомяком, назвал его «мой мальчик», а потом пригласил меня на кофе. Я согласилась. Потому что мужик, который переживает за хомяка, сможет переживать и за женщину. Это аксиома.
— Ты гениальный профилировщик.
— Знаю. Короче, мы сегодня в «Бочке» встречаемся, в восемь. Там наливают твой любимый вишнёвый сидр, и играет такая музыка, под которую можно не разговаривать, а можно просто сидеть и кивать. Ты идешь со мной.
Эмма хотела отказаться. Усталость сидела в костях, а перед глазами всё ещё плавали три спирали.
— Мил, я.
— Если ты скажешь «устала», я приеду к тебе домой и вытащу тебя за уши. Ты две недели не была в людных местах. Ты превращаешься в сыроежку. Давай, Эм. Один вечер. Я расскажу про Джона, ты расскажешь про свои трупы, но не в подробностях, а так, чтобы я не перестала есть. Идёт?
Эмма посмотрела в окно. Город просыпался, зажигались окна, люди пили кофе и не знали, что где-то в парке только что нашли женщину со странной меткой на сердце. А она, Эмма, имеет дар видеть чужие смерти. И всё равно — она хотела вишнёвого сидра. Просто потому, что была жива.
— Идёт, — сказала она. — В восемь.
— Ура! Я за тобой заеду. И без перчаток, между прочим. В баре не холодно.
— Без перчаток, — согласилась Эмма. — Но руки я буду держать при себе.
Мила рассмеялась, что-то бодрое крикнула на прощание и отключилась. Питер хмыкнул за рулём.
— Хорошая подруга.
— Лучшая.
— Тогда едем домой. Выспишься до вечера. А завтра — снова в морг. Третий труп не заставит себя ждать, если это серия.
Эмма кивнула, откинулась на сиденье. За окном моросил дождь — тот самый, ноябрьский, который не кончается. Она представила вечер: тёплый полумрак бара, запах вишни и корицы, Милу, которая жестикулирует и роняет салфетки. Мир, где нет меток, где смерти случаются только от старости или глупости, и где можно на час снять перчатки, не боясь увидеть чью-то последнюю секунду.
Она почти поверила, что этот вечер будет именно таким. Почти.
 Глава 4
Питер затормозил у знакомого подъезда — серой панельной пятиэтажки, где Эмма снимала квартиру на втором этаже. Фонарь под окнами мигал, как уставший светлячок. Она потянулась к дверной ручке, но Питер мягко коснулся её плеча.
— Эм, — сказал он негромко. — С теми метками... будь осторожна. Даже в свободное время.
— Ты про бар?
— Я про всё. Ты видишь то, чего не видят другие. Иногда это делает тебя мишенью.
Эмма посмотрела на него. В сумраке салона его лицо казалось старше — усталым, но тёплым. Как у старшего брата, которого у неё никогда не было.
— Я всегда осторожна, Питер. Ты знаешь.
— Знаю. Поэтому и волнуюсь.
Она вышла, хлопнула дверью, махнула на прощание рукой в перчатке. Машина отъехала, и Эмма осталась одна под мигающим фонарём.
  
Дома её ждала Зефирка — белое облачко на четырёх лапах, которое виляло хвостом так быстро, что казалось, сейчас оторвётся и улетит. Эмма бросила сумку, натянула поводок.
— Давай, маленькая, быстро. У нас час.
Они вылетели во двор. Зефирка обнюхала все кусты, три раза облаяла рыжего кота, который сидел на лавочке с видом философа, и наконец сделала свои дела. Эмма терпеливо ждала, дыша сырым ноябрьским воздухом. Голова всё ещё была забита метками, но где-то на периферии уже просыпалось предвкушение вечера. Вишнёвый сидр. Мила. Никаких трупов, хотя бы несколько часов.