Проклятый мастер Гуэй

Запись велась исключительно до ужина. И юноше несказанно повезло, так как его приняли последним, а остальным приказали расходиться.
– Кто? – спросил чиновник, такого же грозного вида, что и стражник на входе.
Юноша прочистил горло, после чего ответил:
– Сяо Ту, господин.
– Кто только имена такие выдумывает? Откуда?
– Провинция Ганьсу.
– Из какой семьи?
– Мои родители – крестьяне.
  
Тон чиновника стал небрежным:
– Чего так далеко пришел?
– Хочу быть писарем.
– Насколько хочешь?
– Очень.
– Грамотный?
– Да, господин. Я долго прислуживал при монастыре, а позже меня на службу взяла поэтесса Сюэ Хэ…
– Не слышал.
– Так мало кто о ней слышал, – печально подтвердил юноша. – Госпожа была талантлива и позволяла мне учиться, но ее стихи мало кто почитал. Говорили, что слишком сложны для понимания. А позже…
– Не всем из этой книги… – чиновник указал на записи, – доведется попытать счастье. – Он привстал и, наклонившись через стол, тихо произнес: – Раз уж учила тебя поэтесса, помогу, – и еще тише: – Но и ты меня не обидь, – и, улыбаясь, показал три пальца.
Юноша приподнял бровь в недоумении.
– Договорились? – уточнил чиновник.
– Я буду помнить вас всю жизнь и молиться о вашем благополучии, господин! – кланялся Сяо Ту – Спасибо за вашу помощь!
Чиновник шикнул, тем самым делая неразумному юнцу замечание, дабы тот говорил тише, и снова лукаво улыбнувшись, махнул рукой, будто все эти хлопоты не более чем пустяки.
– Принесешь завтра.
Сяо Ту удивленно распахнул глаза и натянул улыбку.
– Чего принести, господин?
Чиновник, соблюдая все меры предосторожности, снова показал три пальца.
Сяо Ту зашептал:
– Простите, господин, я не из столицы и не понимаю, что это значит, – он повторил жест.
Рассерженный чиновник хлопнул ладонью по столу и быстро огляделся по сторонам, чтобы удостовериться в том, что обитатели поместья, готовящиеся к ужину, не обратили на него внимание. После чего, обойдя стол, подошел прямо к юноше и, наклонившись, прошептал:
– Тридцать серебряных.
– Трид… – отпрянув, громко выкрикнул Сяо Ту, но чиновник вовремя зажал ему рот и шикнул:
– Совсем дурак? – Он явно был раздражен. – Зачем так громко? – И, понизив голос, повторил: – Тридцать. Серебряных.
– Но откуда мне их взять? – пожимая плечами, искренне недоумевал Сяо Ту.
– Неужто ты хотел, чтобы я помог тебе по доброте сердечной? У самого белый нефрит на шее, а мне говорит, что родители крестьяне. Ты обманщик? Или же вор? – сощурился чиновник.
– Конечно, нет!
Юное сердце загорелось праведным гневом. Всю свою жизнь Сяо Ту оправдывал данное ему имя, жил тихо и честно. Ну если только чуточку не совсем… Но то было в далеком детстве. Кто назовет преступником мальчишку, в праздник своровавшего с кухни лишнее печенье?
– В качестве платы приму и подвеску. – Приобняв писаря за плечи, чиновник указал на висевший у того на шее кусок нефрита. – С одной стороны инь и ян, а с другой – лотос. – Он покрутил украшение. – На монаха ты не похож. Значит, украл, когда прислуживал в монастыре?
– Нет же! – выскользнул из-под руки чиновника Сяо Ту. – Этот нефрит мне подарил настоятель, а ему, в свою очередь, бессмертный мастер У Лин. Потому и не могу отдать его вам. Смотрите, здесь скол, так что если мастер когда-то увидит его, то непременно узнает о нашем договоре. Тридцать серебряных я принесу, принесу, – юноша попятился спиной к выходу. – Завтра принесу…
Покидал поместье он в совершенно расстроенных чувствах, пряча злосчастный камень на шее как можно лучше. Так, чтобы увидеть его можно было, только юнца раздев.
На улице отголосками шумел второй день празднования фестиваля фонарей, но Сяо Ту вовсе было не до радости.
Только подумать, через что он прошел, чтобы добраться в Интянь с са́мого запада!
Обида сжала грудь.
«Ведь ты так старался!»
Сколько долгих месяцев он не видел близких, родной дом и поминальную табличку с именем усопшего брата, которую вырезал и вывел неровным почерком сам… Лишь хранил в своих пожитках принадлежавшую тому бамбуковую флейту, которую могучий Да Сюн передал Сяо Ту в день, когда уходил на войну.
«Ты плохой сын. Все напрасно», – нашептывало отчаяние.
Неужто теперь он придет в дом родителей с совсем пустыми руками? Как ему смотреть в глаза дорогой Мэй Мэй?
 
Глава 4
 
Сяо Ту плелся по светлым и темным улицам, не разбирая дороги и не видя людей. Кругом зажигались фонари, в театре теней играли куклы, артисты танцевали и пели, а горожане любовались представлениями и ели сладости. Но для писаря, потерявшего надежду, праздник проходил словно где-то вдали, а здесь, сейчас, юноша утопал в отчаянии.
И утопал он наяву, незаметно для себя ступив в глубокую вязкую яму пустого переулка. С каждой минутой он уходил все глубже, но совсем не заботился о том, чтобы спастись. Казалось, отчаявшийся юноша был счастлив утонуть.
«Нет в этом городе места для тебя, – продолжал нашептывать печальный голос. – Тебе нигде нет места. Ты один».
«Всего-то нужно найти тридцать серебряных, – ласково увещевал другой. – У тебя мало времени. Но не обязательно трудиться. Добыть денег можно и легко».
– Я не могу. Так нельзя, – отвечал Сяо Ту, но рассудок будто покидал его.
«Так если торговцы обманывают, а чиновники ждут взяток, значит, и тебе можно».
– Но я стану плохим человеком.
«Отчего же? Ты ведь не разбойник какой и не будешь грабить хороших людей. А если бы и так, то позже ты станешь писарем и отплатишь всем, кого обидел».
– Нет, так неправильно. – Голос Сяо Ту звучал неуверенно и слабо.
«Тогда что тебе остается? – спросил печальный голос. – Поддайся, отчайся…»
– Да, выхода нет…
Сяо Ту погрузился в тягучее болото уже по пояс.
Внезапно в темной пелене, застлавшей глаза, перед ним возник маленький и едва заметный огонек. С каждым мгновением он становился ярче и больше, пока не наполнил ярким светом все вокруг.
Сяо Ту услышал вопли:
– Что это?
– Я горю!
Обернувшись на голоса, писарь увидел лишь то, как от него торопливо уползают две тени.
Неужели это они и были его отчаянием и злобой? Один соблазнял легким решением, а второй вводил в уныние.
Сяо Ту оглядел себя. Он стоял на твердой дороге, абсолютно сухой и чистый. Значит, то были злобные духи? Придя в себя, он пустился со всех ног как можно дальше от этого злополучного места.
Заночевать он отважился только на людной площади. Пусть часто пробуждаясь от шума и веселья празднующих, но все же в безопасности.
* * *
Туманное промозглое утро. Вокруг тишина. Только редкие прохожие неторопливо выполняют накопившуюся за время отдыха работу.
Сяо Ту осмотрелся и потянулся. Своей смекалкой и крайней осторожностью он уберег себя от очередной встречи с нечистью, непременно появляющейся в какой-нибудь праздник, чтобы тот омрачить.
Откусывая от только что купленный овощной баоцзы [6], Сяо Ту опять задавался вопросом о происхождении ставшего для него привычным огонька, каждый раз прогонявшего тьму и наваждение.
  
С самого детства Сяо Ту, опять же оправдывая свое имя, был скромным, добрым, послушным и боязливым мальчиком; он никогда не отличался особой силой – напротив, обладал хрупким телом и утонченными чертами лица. А главное, он был очень доверчивым, за что не раз получал наставления от брата.
Что же до самого брата, то Да Сюн тоже оправдывал данное ему имя. Он был таким же большим и сильным, как медведь [7]. Справедливым и добрым. Никого никогда бы не обидел – даже курицу, купленную к новогоднему столу.