Любовь под ключ

Я изо всех сил стараюсь не смотреть на экран и делаю вид, что не слышу гортанных криков или звуков, сопровождающих, несомненно, кровавое зрелище. Пару раз я оглядываюсь по сторонам и замечаю, что Ларинн занята тем же, что и я.
– Скажи что-нибудь, – в конце концов шепчет она именно в тот миг, когда кого-то расчленяют.
Я невольно дергаюсь.
– Что?
– В смысле, притворись, что разговариваешь со мной, чтобы у нас был предлог не смотреть эту фигню!
  
Каким-то образом ей удается кричать шепотом.
– Ладно.
– Хорошо.
Она смотрит мне в глаза.
– У тебя красивые волосы, – говорю я.
Это непроизвольная реакция на то, что меня поставили в неловкое положение, и Ларинн в ответ едва не давится и отводит взгляд. Что-то пролетает по экрану, она вздрагивает и вновь смотрит на меня с ужасом в глазах.
– Не смей со мной флиртовать! – рычит она, прищурившись.
– Я только что сделал тебе комплимент, Ларри, – отвечаю я чересчур громко.
– Возможно, твое мнение для меня не настолько важно, чтобы я сочла его комплиментом, придурок!
– Господи, пожалуй, я предпочту кошмары, – решительно заявляю я.
На этот раз я перевожу взгляд на экран. Чувствую, что Ларинн не спускает с меня глаз, отслеживая каждое мое движение.
– Ха! – громко восклицает она через минуту и под немедленное шиканье окружающих переходит на шепот: – Ты не смотришь на экран!
– Смотрю, – лгу я.
– Ничего подобного! Ты смотришь куда-то за левый угол экрана, я точно знаю!
Возражение вертится у меня на кончике языка, но вместо этого я прыскаю со смеху. Меня раскусили. Еще удивительнее то, что Ларинн смеется в ответ, и ее смех напоминает мне перезвон китайских колокольчиков во дворе у бабушек. Музыка ветра – непредсказуемая штуковина, которая, кажется, только и ждет, чтобы поприветствовать меня дома. Я встречаюсь взглядом с Ларинн, и между нами возникает взаимопонимание. Мы оба боимся страшного кино, и никто из нас не готов это признать. Но мы ведь взрослые люди, так какого черта мы должны страдать?
– Свалим отсюда? – предлагаю я.
К моему несказанному удивлению, она соглашается.
Мы проходим через парк аттракционов и на выходе покупаем пару рожков с заварным кремом, затем обходим два квартала и возвращаемся к пирсу. Поначалу наше общение остается в русле светской беседы, но потом Ларинн, спрашивая меня о колледже, облизывает свой десерт розовым язычком. Мне приходится сделать вид, что я не запутался в собственных ногах, едва устояв при виде этого зрелища. Признаюсь, что поступил в колледж в основном, чтобы играть в бейсбол, но потом повредил вращательную манжету плечевого сустава и не собираюсь туда возвращаться.
– Скучаешь? – интересуется Ларинн.
– По бейсболу? – уточняю я. – Нет.
Ларинн приподнимает одну темную бровь, как будто мне не верит.
– Наверное, это слишком сложно, – говорю я. – Вроде у меня хорошо получалось, и в школе, кроме бейсбола, я особо ни в чем не был силен. А вот мой брат всегда был очень серьезным и преуспевал по всем предметам. Но…
Не знаю, как объяснить без излишнего мелодраматизма.
– Мой отец играл в «Первом дивизионе» [20], когда был студентом, и брат тоже. Рэмси сейчас в Малой лиге, но я уверен, что он попадет и в Высшую.
Не то чтобы я обижался на брата за его успехи. Меня больше возмущает то, что разница в способностях стала причиной различного к нам отношения. Отец всегда больше выделял Рэмси, особенно в последние годы, даже когда тот жил далеко от дома. В детстве мне всегда казалось, что они вдвоем против меня.
– Я неплохо справлялся, играл с большим удовольствием, но не был лучшим, понимаешь? Мне всегда чего-то не хватало. – «По крайней мере, для них». Вслух я это не произношу, лишь смотрю на Ларинн и без задней мысли добавляю: – А у тебя, наверное, все отлично получается, да?
Ларинн фыркает и что-то самокритично бормочет, а я думаю, какая она милая, когда волнуется, и хорошо бы как-нибудь ее снова смутить.
– У меня нет никаких талантов, – говорит она. – Даже если что-то и выходит, ради этого приходится очень стараться. И все равно я далеко не лучшая.
Она издает мрачный смешок и, выбросив остатки своего рожка, зябко вздрагивает, словно лишилась слоя защитной пленки, когда поделилась своим секретом. Если честно, я потрясен. Бабули всегда давали понять, что Ларинн очень умна и стремится к великим свершениям. Она всегда выглядит такой уверенной в себе, что от одного ее взгляда люди, по-моему, съеживаются.
Добродушно подталкиваю ее локтем:
– Зато бабули нас обожают, верно?
Ларинн фыркает от смеха и расслабляется.
– Несомненно, – соглашается она.
Когда мы доходим до угла Первой улицы, один из ларьков с кебабом все еще открыт, так что Ларинн покупает воду, кебаб и еще питу. На полпути к вершине холма Ларинн сворачивает на боковую улочку и отдает еду женщине, сжавшейся под лачугой.
– Очень мило с твоей стороны, – говорю я Ларинн, когда мы возвращается на тротуар.
Она хмурится, такая же угрюмая, как и прежде.
– «Мило» ни фига не стоит. А вот ужин обошелся в четыре доллара.
Странно, что ей так не нравятся комплименты, думаю я, но, с другой стороны, мне ведь тоже знакомо это чувство вечного недовольства собой. Типа опасно доверять чужой похвале. К тому же мы приближаемся к дому бабуль, а небо уже темное. Лучше на нее не давить.
– «Мило» кое-что да значит, Ринн, – говорю я.
Она издает неопределенный звук.
– Спокойной ночи, Дикон, – говорит она, останавливаясь под виноградными лозами и поворачиваясь ко мне. На ее лице мелькает полуулыбка. – Сегодня было мило.
Через несколько дней я посылаю Ларинн сообщение, которое кажется мне довольно рискованным. Я работаю в главной будке кемпинга, где клиенты регистрируются у владельца, когда вдруг баклан, который обычно тусуется на скамейке снаружи, приземляется на свой насест. Я продолжаю бесцельно вертеться на стуле, постукивая карандашом по столу, как вдруг прилетает еще одна птица и усаживается на другой конец скамьи. Они постепенно приближаются друг к другу, их клювы подняты вверх и отвернуты в разные стороны. Мне чертовски скучно, и, наверное, именно поэтому я достаю из кармана телефон и направляю на бакланов. Увеличиваю изображение, пытаясь запечатлеть их синие грудки, но как раз в тот миг, когда я делаю фото, птицы поворачивают головы и начинают ссориться. Смотрю на экран и прыскаю со смеху. На снимке одна птица ухватила другую клювом за перья на затылке, и та, похоже, издает крик. Когда я снова поднимаю взгляд, бакланы уже нежно сплелись шеями.
Не знаю почему, но в первую очередь на ум приходит Ларинн, хотя кого я, черт возьми, обманываю, она и так не покидает мои мысли последние две недели. А может, и еще дольше. Набираю сообщение, палец зависает над кнопкой «отправить».
– Да пошло оно все! – говорю я себе и нажимаю кнопку.
Мы с тобой в другой жизни?
 
Появляются три маленькие точки, исчезают, затем появляются снова. Она отвечает:
ЛОЛ.
 
Я никак не соображу, что ей написать, если вообще решусь ответить, когда появляется еще одно сообщение:
Держу пари, она в конце концов добьется своего.
 
Вряд ли я смогу определить, какого пола эти птицы. Когда я снова поднимаю глаза, обе уже улетели. Отвечаю Ларинн:
Держу пари, ты права.
 
Она не поддерживает разговор, а я не хочу давить, но даже если нас нельзя назвать друзьями, сейчас мы как минимум союзники.
  
Дня через три я работаю на подрядчика в соседнем городке. У меня обеденный перерыв, и я откусываю от вишневого пирога первый кусок, как вдруг на другой стороне улицы замечаю Ларинн. Поначалу у меня возникает безумная мысль, что это наваждение. Плод моих собственных фантазий. Ларинн часто появлялась в моих грезах и посещала по ночам мои сны. Я заметил, что она редко отправляется туда, куда не может дойти пешком, поэтому странно видеть ее так далеко от дома. Быстро оглядываю себя, планируя перехватить Ларинн, и едва не отказываюсь от этой затеи. Я с ног до головы забрызган бетоном и покрыт пылью, да и волосы, примятые каской, выглядят по-идиотски. Однако потом я вижу вывеску над магазином, в который заходит Ларинн, и искушение становится невыносимым. Беру коробку с вишневым пирогом и тащу свою задницу к пешеходному переходу.