После развода мне не до сна (СИ)

Самолёт был через три дня. Снегопад, который начался утром, заставил меня поверить в то, что рейс перенесут. Но к вечеру в городе стало так тихо, что звенели снежинки, осевшие на ветвях деревьев.
— Я буду скучать. — Признался Костя, стоя в коридоре моего дома. — Я очень сильно буду скучать.
Его голос не дрогнул, но он словно бы давал клятву. А мне оставалось делать вид, что я счастлива и благодарна за эти каникулы, за эту встречу. Хотя в глубине души хотелось заорать: “не бросай меня, пожалуйста, пожалуйста. Я поняла, что такое любить". И не так, как в молодости, когда любовь идёт опцией того, что вот ты выбрала мужа и ты обязана его любить. А по-другому. Когда ты просто это чувствуешь. Когда ты просто понимаешь. Когда у тебя кожа реагирует и голос сбивается.
  
Я очень хотела прокричать ему, чтобы он не оставлял меня, чтобы он никуда не уезжал.
Я держала себя в руках.
— Я тоже буду скучать. - Призналась и шагнула впритык к нему. Обняла, стараясь запомнить навсегда его аромат: сладковатый, с горькими нотами кофе.
Я хотела набрать его аромат в склянку в такую маленькую, аптекарскую и с буковой крышкой. Я хотела забрать его аромат себе.
— Мне очень понравилось отдыхать по-русски. — Сказала, проглатывая ком слез.
И пальцы Кости прошлись мне по волосам. Он заставил приподнять подбородок и посмотреть ему в глаза.
Это такая глупость — наблюдать за тем, как разрушается все, что было с таким трудом найдено. Я бы хотела, чтобы все продолжилось.
Я погладила его по щеке. Кожа тоже старается запомнить, как это. И отчаянно сдавливая внутри себя горькие всхлипы, я знала, что это неправильно — так сильно вовлекаться в человека.
Я знала, что это будет глупо, если я сейчас открою рот и буду объяснять ему, что так, как с ним, у меня не было ни с кем. То, как он видел честь, благородство, верность, я никогда не сталкивалась. Я не могла дать гарантию, что если бы все вышло по-другому, я была бы счастлива с таким мужчиной, как Константин.
Но от осознания того, что без него я буду точно несчастна, хотелось вздёрнуться и желательно на ближайшей берёзе.
— Приглядывай за Ксюшей. Она мне очень дорога. Почти как дочь. И малыша своего не просмотри. Он у тебя крутой. Я его оставил работать в своей компании. Его все устраивает. Но он всегда может развернуться и уйти. — Тихо произнёс Костя.
Я согласно кивнула.
— Если будешь заводить щенка — бери лабрадора. Они, говорят, умные.
Костя улыбнулся и покачал головой.
— Ты знаешь, щенок, кошечка, птичка, попугай. А по факту — все равно одно и то же.
Все равно пустое зеркало, в котором отражается, как старый Кощей, одинокий человек. — Костя улыбнулся горько, и я, потянувшись, коснулась губами его губ.
Расставание — вещь плохая, болючая, как укол пером в зажатый палец в детской поликлинике на анализах. Мерзкая, как корень солодки, которым мама обязательно будет поить, если простудишься. Отвратительная, как вода в ботинках, когда прыгаешь по лужам, считая, что ничего потом не будет. Расставание — это то, что оставляет ещё один шрам на сердце. И туда позже можно поставить только лишь надгробие о том времени, которое было пройдено с этим человеком. У расставания аромат ладана и осенних дождей. У расставания глаза золотые, которые трудно разглядеть в серых ливнях. У расставания время такое быстротечное.
— Водитель отвезёт тебя домой. — Произнёс Костя, стоя возле вертушки в здание аэропорта.
— Хорошо. — Я поправила на себе короткую шубу. подняла воротник. — Кость.
Костя покачал головой, намекая на то, что ничему-то меня жизнь не учит, и наклонившись, обнял так крепко, как только мог.
И поцелуй со вкусом горечи меда и летних луговых трав застывал на наших губах.
застывал, чтобы потом в морозном снегопаде быть стёртым растаявшим снегом.
— Спасибо тебе, Кость.
Одним дыханием на двоих дышали мы. Одним моментом упивались мы.
— Тебе спасибо. Я встретил самую чудесную женщину. Жаль, что поздно.
Да, безумно жаль.
77.
Илая
Я долго стояла, смотрела, как за стеклянными дверьми аэропорта исчезает высокая фигура с широким разворотом плеч, в дорогом пальто с меховой оторочкой. Я долго наблюдала за тем, как Костя оборачивается и смотрит мне в глаза. Я из последних сил улыбалась. Но их хватило ровно на столько времени, чтобы дождаться, когда Костя пройдёт первый контроль и двинется к стойкам регистрации. А потом я, развернувшись, пошла вдоль дороги, чтобы сесть в нанятую им машину. И когда оказалась в душном салоне, где пахло свежей кожей и кофе, смогла только взмахнуть рукой, давая понять водителю, что мы можем ехать.
Ехали мы безумно долго по заснеженным улицам города, так, что я успела разрыдаться. Сгибалась пополам, обнимая себя за плечи, и раскачивалась.
Уговаривала себя, что я взрослая, самостоятельная женщина и плакать, как шестнадцатилетняя девчонка, мне уже нельзя. Но отчего-то уговоры не возымели никакого эффекта. Тихая музыка в салоне добавляла, если не траура, то полностью соответствовала моему настроению: «видеть тебя сейчас хочется мне теперь». И да, мои мысли были идентичными. Я очень хотела видеть Костю рядом и слышать его, и дышать им. Я очень хотела другую историю. Настолько не похожую на мою, что о ней можно было бы рассказывать в сказках и легендах.
Это было больно. И как бы глупо ни звучало, но даже после сорока можно влюбиться. Слишком бесповоротно, слишком неправильно, так, что никто не поймёт.
Я вытирала ладонями глаза, стараясь сохранить хоть какой-то благообразный облик. Я шмыгала носом и задыхалась.
Но когда машина остановилась возле дома, я поняла, что сказка кончилась. Я поняла, что все, что до этого у меня было, это просто каникулы с одним несравненным мужчиной, который по определению никому не может принадлежать.
Я не стала просить водителя заехать во двор. Медленно шла по тропке, хрустя снежной наледью. Осторожно переступала с ноги на ногу. А когда оказалась на пороге, посмотрела в витражное окно.
В гости пожаловал папа. Папа сидел с серьёзным видом напротив молодого человека Агнессы и что-то уточнял. Я выдохнула несколько раз, понимая, что мои слезы абсолютно никому здесь не нужны, и зашла внутрь.
Агнесса стала объяснять, что папа захотел пообщаться и она устроила встречу.
Эдвард смущенно здоровался. И только Даниил глядел на меня во все глаза. Я улыбнулась и тихо произнесла:
— мне немного нездоровится. Я пройду к себе. Надеюсь, вы простите мне это.
И все простили.
Я не знала, чем закончился разговор, потому что сначала спряталась в ванной. А потом, укутавшись в толстое одеяло на своём ортопедическом матрасе, лежала и шмыгала носом.
И когда дверь приоткрылась, рисуя толстую полоску света на полу, я поняла, что одиночество в наше время — это роскошь.
Данила тяжело опустился на кровать. Выдохнул отрывисто и, покачав головой, погладил меня по спине.
— Прости. — Произнёс он, прикусывая губы. — Прости, что я до этого довёл. Прости, что тебе сейчас больно не из-за меня. Если бы тебе было больно из-за меня, я бы старался это исправить, как стараюсь сейчас исправить всю ту грязь, которую ты испытала из-за развода. Но сейчас тебе больно не из-за меня, а из-за другого.
Я догадывалась, что Данила понял — я влюбилась сильно, бесповоротно. И он широким жестом самопожертвования брал на себя и этот грех.
— Прости, что я довёл тебя до такого.
А я могла только сдерживаться. Закусывать губы и стонать под его внимательным взглядом, в котором не сквозило ни оценки, ни злости, ни ревности. А в котором было слишком много боли для человека, которому наплевать.
  
Так где его жалость ко мне была, когда он выговаривал мне, что с любовницей ему не до сна? Где? где?
— Прости, пожалуйста, Илая. Прости. — Как заведённый повторял Даниил, гладя меня по спине и убаюкивая, стараясь сделать так, чтобы мне было хоть чуточку лучше.