Стервятники

Хэла отвлек слабый звук за переборкой, и он поднял голову, по-прежнему держа перо в руке. Шаги такие мягкие, что едва слышны, и исходят они из роскошных помещений губернатора и его жены. Хэл жадно слушал, пытаясь истолковать эти звуки. Сердце говорило ему, что это прекрасная Катинка, но он сомневался. Возможно, это ее уродливая старая служанка или даже нелепый супруг. При этой мысли Хэл почувствовал себя обманутым и обездоленным.
Он убедил себя, что это Катинка, и ее близость возбудила его, хотя их и разделяла переборка. Он так стремился к ней, что не мог сосредоточиться на задании и даже сидеть.
Хэл встал, поневоле пригнулся из-за низкого потолка и неслышно прошел к переборке. Он слушал и слушал. Легкий скрип, шум чего-то, что протащили по палубе, шорох одежды, другие звуки, которые он не смог истолковать, потом плеск наливаемой в чашку или ванну жидкости. Прижав ухо к стене, он представлял себе каждое движение за ней. Вот она набирает воду в горсти и плещет на лицо, вот негромко ахнула от холодной воды, потом снова заплескалась в ванне.
Посмотрев вниз, Хэл увидел: сквозь щель в стене пробивается слабый свет, узкая желто-серебристая полоска, которая меняется в такт движениям корабля. Не думая о последствиях, Хэл опустился на колени и прижал глаз к щели. Он мало что увидел, потому что щель была очень узкой, а мягкий свет свечи бил ему прямо в глаза.
Потом что-то прошло между ним и свечой – облачко шелков и кружев. Он посмотрел и ахнул, уловив жемчужный блеск безупречной белой кожи. Это длилось всего мгновение, и ему едва хватило времени рассмотреть очертания обнаженной спины, отливающей в желтом свете перламутром.
Он прижался лицом к панели, стремясь еще раз увидеть эту красоту. Ему показалось, что сквозь обычный плеск волн о борта судна он слышит мягкие вдохи и выдохи, легкие, как шепот тропического зефира. Он затаил дыхание, вслушиваясь, и не дышал, пока не начали гореть легкие; у него закружилась голова от благоговения.
В этот момент свечу за стеной передвинули, луч света, проникавший через щель, промелькнул перед его глазами и исчез. Он услышал, как удаляются мягкие шаги, за стеной стало темно и тихо.
Хэл еще долго стоял на коленях, как верующий в святилище, потом медленно поднялся и снова сел за рабочий стол. Он попробовал заставить усталый мозг заняться задачей, которую поставил перед ним отец, но мысли его все время уходили, как норовистый жеребец из узды конюха. Буквы рукописи превращались в алебастровую кожу и золотые волосы. В ноздрях чувствовался тот мучительный аромат, который он ощутил, когда впервые ворвался в ее каюту. Хэл прикрыл глаза рукой, чтобы помешать видениям вторгаться в мозг.
Напрасно: он утратил власть над своими мыслями. Он потянулся к Библии, лежавшей рядом с журналом, и раскрыл кожаный переплет. Между страницами лежала красивая золотая филигрань с тонкой золотой прядью, которую он украл с ее гребня. Хэл поднес ее к губам и негромко застонал: ему показалось, что и от волос исходит тот же аромат, и он крепко зажмурился.
Прошло некоторое время, прежде чем он осознал предательские действия своей правой руки. Как вор, она прокралась под свободную парусиновую юбочку – его единственную одежду в этой жаркой и тесной каморке. К тому времени как он понял, что делает, останавливаться было уже поздно. Он капитулировал и продолжал сильно давить и тереть пальцами. Пот тек из каждой поры, твердые молодые мышцы взмокли. Стержень, который он держал в пальцах, стал твердым, как кость, и зажил собственной жизнью.
Ее запах кружил Хэлу голову. Рука его двигалась быстро, но не так быстро, как билось сердце. Он знал, что это грех и глупость. Отец предупреждал его, но он не мог остановиться. Он корчился на стуле. Океан любви все сильнее давил на дамбу его сопротивления, словно высокий неудержимый прилив. Хэл негромко вскрикнул, и океан прорвал дамбу. Хэл почувствовал, как теплая жидкость стекает по напряженным мышцам его ног; потом ее тяжелый запах изгнал из его ноздрей священный аромат волос женщины.
 
Хэл сел, тяжело дыша, весь в поту, и позволил себе погрузиться в море вины и отвращения. Он предал доверие отца, нарушил данное ему обещание, своей низкой похотью осквернил чистый, любимый святой образ.
Не в силах больше ни мгновения оставаться в своей каюте, он набросил парусиновую куртку и побежал по лестнице на палубу. Немного постоял у форштевня, тяжело дыша. Свежий соленый воздух прогнал чувство вины и отвращения. Хэл почувствовал себя увереннее и осмотрелся, желая понять, что происходит.
Корабль по-прежнему шел под парусами, попутный ветер дул в корму. Его мачты раскачивались на фоне великолепного звездного ковра. Слева можно было с трудом рассмотреть темную массу материка. В ладони над темной полоской суши стояла Большая Медведица, ностальгическое воспоминание о земле, в которой он родился, и о прошедшем там детстве.
На юге ослепительно горело созвездие Кентавра, стоявшее над его правым плечом, а посередине – могучий Южный Крест. Это символ нового мира за Линией.
Хэл посмотрел на руль и увидел в защищенном от ветра углу полуюта огонек трубки отца. Он не хотел сейчас встречаться с отцом, поскольку был уверен: вина и порок будут так ясно начертаны на его лице, что отец увидит это даже в полутьме. Однако Хэл знал, что отец его видел и сочтет странным, если сын не продемонстрирует свое уважение. Поэтому Хэл быстро подошел к отцу.
– Прошу снисхождения, отец. Я вышел глотнуть воздуха, чтобы прочистить голову, – пробормотал он, не глядя в глаза сэру Фрэнсису.
– Не болтайся здесь слишком долго, – предупредил его отец. – Я хочу, чтобы ты закончил задание до начала твоей вахты.
Хэл торопливо пошел вперед. Просторная палуба все еще была ему незнакома. Многие товары и груз с каравеллы не вошли в забитые трюмы галеона и теперь лежали на палубе. Хэл пробирался между бочками, ящиками и бронзовыми кулевринами.
Он так погрузился в свою вину и раскаяние, что почти ничего вокруг не замечал, пока не услышал где-то поблизости тихий заговорщицкий шепот. Он мгновенно пришел в себя и всмотрелся.
Несколько фигур прятались в тени грузов у самой носовой надстройки. Их вкрадчивые движения показались Хэлу подозрительными.
После суда экипажа Сэма Боуэлза и его товарищей отвели на нижнюю палубу галеона и закрыли в небольшом помещении, которое служило, должно быть, кладовой плотника. Здесь не было света и почти не было воздуха. Запах перца и трюмной воды душил, и было так тесно, что все пятеро не могли лечь на полу одновременно. Пленники устроились как могли в этом узком пространстве и долго молчали в отчаянии.
– Где мы? Ниже ватерлинии, как вы думаете? – жалобно спросил Эд Брум.
– Никто из нас не знает этот голландский корпус, – сказал Сэм Боуэлз.
– Думаете, они нас убьют? – спросил Питер Ло.
– Да уж не обнимут и не поцелуют, не сомневайся, – хмыкнул Сэм.
– Протащат под килем, – прошептал Эд. – Я однажды видел такое. Когда беднягу протащили под кораблем и вытянули с другой стороны, он был мертв, как крыса в пивном бочонке. И мяса на его костях почти не осталось: все соскребли раковины на днище. Из него торчали белые кости.
Они немного подумали над этим. Потом Питер Ло сказал:
– Я видел, как в Тайберне в пятьдесят девятом вешали судей, приговоривших к смерти короля. Они казнили короля Карла, отца Черного Парня. Этим судьям вспороли животы, как рыбе, подвесили на железные крюки и вертели, пока не выпали все внутренности; кишки вытягивали из них, как веревки. Потом отрубили им члены и яйца…
– Заткни пасть! – рявкнул Сэм, и все снова погрузились в мрачное молчание.
Час спустя Эд Брум пробормотал:
– Откуда-то идет воздух. Вроде дует в шею.
Немного погодя Питер Ло сказал:
– Эй, и верно. Я тоже это чувствую.
– Что за этой переборкой?
– Никто не знает. Может, главный грузовой трюм.
Послышалось царапанье, и Сэм спросил:
– Что ты делаешь?