Стервятники

– Твоя шлюха мертва, Генри Кортни! Мертва, как и твой ублюдок отец. Сэм Боуэлз убил их обоих. Покойся в мире, кровавый капитан Кортни, и вспоминай меня в своих молитвах. Я тот, кого ты никогда не забудешь.
– Это всего лишь небольшой порез. Принцесса сильная и смелая девушка. Она будет жить, – сказал Хэл Сэму Боуэлзу. – А умрешь ты, Сэм Боуэлз.
Он сделал знак морякам, державшим конец веревки, и они начали отходить, дружно шлепая босыми ногами по палубе.
За мгновение до того, как веревка натянулась и сдавила ему горло, Сэм Боуэлз снова крикнул:
– Получше взгляни на лезвие, которое порезало твою непотребную девку, капитан. Думай о Сэме Боуэлзе, когда коснешься его острия.
Веревка перехватила ему горло и подняла в воздух, и следующие слова умерли, не дойдя до губ.
Экипаж выл по-волчьи, глядя, как Сэм Боуэлз в петле поднимается в воздух, а палуба «Золотого куста» уходит вниз. Он сучил ногами так, что кандалы звенели, как колокольчики на санях.
Он еще дергался, когда его шея прижалась к блоку на конце реи высоко над палубой.
– Пусть висит всю ночь, – приказал Нед Тайлер. – Утром срежем и бросим его акулам.
Он наклонился, поднял стилет с палубы, куда его бросил Хэл, и его загорелое лицо посерело.
– Святая Мария, только не это!
Он снова взглянул на труп Сэма Боуэлза, качавшийся высоко над ним.
– Ты слишком легко умер. Будь ты моим пленником, я бы убивал тебя сто раз, каждый раз более мучительно.
Хэл положил Сакину на койку в капитанской каюте.
– Я хотел бы обеззаразить рану, но раскаленное железо оставит шрам. – Он наклонился, разглядывая рану. – Рана глубокая, но крови почти нет.
Он вытер руки куском чистой тряпки, которую Аболи достал из сундука в изножье кровати.
– Принеси мою сумку, – приказала Сакина, и Аболи немедленно повиновался.
Едва они остались одни, Хэл наклонился и поцеловал ее в бледную щеку.
– Ты приняла на себя бросок Сэма, – прошептал он, прижимаясь к ней лицом. – Ты рисковала ради меня своей жизнью и жизнью ребенка в твоем чреве. Это плохо, любовь моя.
– Я бы сделала то же…
Сакина замолчала, и он почувствовал, как она напрягается в его руках.
– Что с тобой, моя милая?
Он отстранился и посмотрел ей в лицо. У него на глазах из пор ее кожи начали проступать капли пота, как капельки росы на желтой розе.
– Тебе больно?
– Жжет, – прошептала она. – Жжет хуже твоего раскаленного железа.
Он быстро развернул повязку и увидел, что рана за короткое время изменилась. Рука разбухала у него на глазах, как обитающая в коралловых рифах рыба, которая раздувается в несколько раз, когда ей угрожает хищник.
Сакина подняла руку и прижала к груди. Она невольно застонала: боль заполняла ей грудь словно расплавленным свинцом.
– Не понимаю, что происходит. – Ее была крупная дрожь. – Это неестественно. Смотри, как она меняет цвет.
Хэл беспомощно смотрел, как ее рука продолжает раздуваться и покрывается алыми и пурпурными пятнами, которые постепенно поднимаются до плеча. Из раны начала сочиться вязкая желтая жидкость.
– Что мне делать? – воскликнул он.
– Не знаю, – с отчаянием ответила она. – Это превосходит мое понимание. – Судорога боли исказила ее лицо, спина выгнулась. Потом это прошло, и Сакина попросила: – Мне нужна моя сумка. Я не могу терпеть такую боль. У меня есть порошок опиумного мака.
Хэл вскочил и пробежал по каюте.
– Аболи, где ты? – крикнул он. – Принеси сумку! Быстрей!
На пороге стоял Нед Тайлер. Он что-то держал в руке, и на его лице было странное выражение.
– Капитан, я кое-что должен вам показать.
– Не сейчас. – Хэл снова крикнул: – Аболи, быстрей ко мне!
По трапу сбежал Аболи с седельными сумками.
– В чем дело, Гандвейн?
– Сакина! С ней что-то происходит. Ей нужны лекарства…
– Капитан! – Нед Тайлер отодвинул Аболи и схватил Хэла за руку. – Это не может ждать. Посмотрите на кинжал. Посмотрите на его лезвие.
Он поднял стилет, и все посмотрели на него.
– Во имя Господа! – прошептал Хэл. – Пусть это будет неправдой.
 
Вдоль всего лезвия тянулась узкая бороздка, заполненная черной смолистой массой, засохшей и блестящей.
– Это кинжал убийцы, – негромко сказал Нед. – Бороздка заполнена ядом.
Хэл почувствовал, как палуба уходит у него из-под ног, будто «Золотой куст» подняла высокая волна. В глазах у него потемнело.
– Не может быть, – сказал он. – Аболи, скажи, что этого не может быть.
– Будь сильным, – ответил Аболи. – Будь сильным ради нее, Гандвейн.
Он сжал руку Хэла.
Это пожатие вернуло Хэлу спокойствие, перед глазами у него прояснилось, но когда он хотел вздохнуть, словно свинцовая ладонь ужаса стиснула ему грудь.
– Я не могу без нее жить, – простонал он.
– Не давай ей знать, – сказал Аболи. – Не делай расставание для нее более тяжелым.
Хэл, не понимая, смотрел на него. Потом, с постепенным осознанием окончательного, смертельного значения этой бороздки на стальном лезвии, до него дошел смысл последней угрозы, которую выкрикнул Сэм Боуэлз, когда петля уже стискивала его горло.
– Сакина умрет, – сказал он удивленно.
– Это будет тяжелей всех прошлых битв, Гандвейн.
С огромным усилием Хэл попытался взять себя в руки.
– Не показывай ей кинжал, – сказал он Неду Тайлеру. – Иди. Выбрось эту проклятую штуку за борт.
Вернувшись к Сакине, он попытался скрыть черное отчаяние, охватившее его сердце.
– Аболи принес твои сумки. – Он снова наклонился к ней. – Расскажи, как приготовить лекарство.
– Сделай это побыстрей, – попросила она; у нее снова начались судороги. – Синяя бутылочка. Две ложки на чашку теплой воды. Не больше: это очень сильное средство.
Когда она попыталась взять чашку, ее рука сильно дрожала. Теперь Сакина могла пользоваться только одной рукой. Раненая рука раздулась и потемнела, некогда изящные пальцы так разбухли, что кожа натянулась и грозила лопнуть. Ей было трудно держать чашку, и Хэл поднес питье к ее губам и держал, пока она лихорадочно глотала настойку.
Потом Сакина с трудом легла и задергалась; простыня промокла от ее пота. Хэл лег рядом и прижал любимую к груди, пытаясь успокоить, но зная, сколь тщетны его усилия.
Немного погодя настойка мака, по-видимому, подействовала. Сакина прижалась к Хэлу и спрятала лицо у него на плече.
– Я умираю, Гандвейн.
– Не говори так, – взмолился он.
– Я знала это уже много месяцев. Видела в звездах. Поэтому и не могла ответить на твой вопрос.
– Сакина, любовь моя, я умру с тобой.
– Нет. – Голос ее зазвучал чуть решительнее. – Ты будешь жить. Я была с тобой, сколько мне было позволено. Но тебе Судьба назначила особую участь. – Она замолкла; ему даже показалось, что она впала в беспамятство, но Сакина продолжила: – Ты будешь жить. У тебя будет много сильных сыновей, и их потомки будут процветать в этих землях Африки, сделают их своими.
– Мне нужны сыновья только от тебя, – сказал он. – Ты обещала мне сына.
– Тише, любовь моя: сын, которого я рожу тебе, разобьет твое сердце.
Ее тело содрогнулось в новых ужасных конвульсиях, и она закричала от боли. Наконец, когда уже казалось, что силы ее на исходе, Сакина упала на постель и заплакала. Хэл обнимал ее и не находил слов, чтобы выразить свое горе.
Проходили часы. Склянки дважды оповестили о смене вахты. Хэл чувствовал, как слабеет Сакина; она уходила от него. Потом ее тело сотрясли несколько приступов судорог. Снова упав ему на руки, она прошептала:
– Твой сын, тот, которого я тебе обещала, родился.
Глаза ее плотно закрылись, и из-под век потекли слезы.
Он долго не мог понять ее слов. Потом со страхом откинул одеяло.
Между ее окровавленными бедрами лежала куколка, влажная, блестящая и все еще связанная к матерью канатиком пуповины. Маленькая голова сформировалась лишь наполовину, глаза никогда не откроются, а рот не будет ни сосать, ни плакать, ни смеяться. Но Хэл увидел, что это действительно мальчик.