Дикое поле (СИ)

Толпа за моей спиной глухо загудела.
— Ты что, белены объелся, десятник⁈ — взвился рейтар, хватаясь за рукоять палаша. — Это бунт⁈ Это прямой приказ государева человека!
— Это не бунт, — я шагнул к нему решительно, и рейтар невольно отшатнулся, увидев мой взгляд. В нём не было чего-то вроде страха перед чином. В нём был только холодный расчёт человека, который перестал играть в поддавки. — Это изоляция. Санитарная зона, если по-учёному. Здесь нет здоровых для услужения. Здесь есть выжившие для обороны. Вас там целый отряд, вот и помогайте наказному атаману.
  
Я бросил черпак в котел позади меня, брызги кипятка разлетелись во все стороны, и, не оглядываясь, пошёл мимо Андрея прямо к избе Орловского.
Бугай и Захар, находившиеся поблизости, молча переглянувшись, двинулись за мной. Толпа, подумав секунду, потекла следом. Угрюмая масса людей в грязных рубахах, от которых пахло потом, болезнью и уксусом.
Я подошёл к крыльцу резиденции и остановился.
— Филипп Карлович! — гаркнул я так, что вороны сорвались с частокола. — Дело есть! Выйди, поговорить надо!
Тишина. Дверь не шелохнулась.
— Выходи, наказной атаман! — поддержал меня Бугай своим басом. — Или мы дверь высадим, чтоб проветрить твои хоромы!
Замок лязгнул. Дверь приоткрылась на ширину ладони. В щели показался напомаженный ус и испуганный, но надменный глаз Орловского. Платком он прикрывал нос.
— Что за сборище? — прогнусавил он через ткань. — Где люди, которых я требовал? Почему здесь эта… ватага?
— Людей не будет, — отрезал я, задирая голову. — Ни сегодня, ни завтра.
— Как ты смеешь, смерд? — голос Орловского сорвался на визг. — Я здесь власть государева! Я представляю Москву! Приказ мой по закону! Я требую обеспечить мне условия! Я не намерен прозябать в грязи из-за вашей лени!
Он попытался открыть дверь шире, чтобы явить нам своё величие, но увидел за моим плечом десятки злых, измождённых лиц. Увидел Захара с его боевым протезом. Увидел Бугая с топором за поясом. А потом — и Прохора в фартуке и с огромным ножом мясника, которому не хватало только пирамиды на голове, как у Пирамидоголового из Silent Hill, для полного колорита.
И величие сдулось, как проколотый бурдюк.
— Слушай меня внимательно, барин хороший, — сказал я тихо, но в повисшей тишине каждое моё слово падало, как камень. — Здесь теперь не Москва. И не приказная изба. Здесь — больничное место. И мертвецкая.
Я поднял руку, показывая свои пальцы, разъеденные щелоком до красноты.
— Здесь не чин командует, а медицина. Здесь смерть ходит, и ей плевать на твою грамоту с печатью. Твой приказ здесь больше ничего не стоит, если он не помогает выжить.
— Я тебя повешу… — прошипел Орловский, но в его голосе было больше отчаяния, чем угрозы. — Я вас всех… под расправу государеву…
— Повесить успеешь, если доживём, — перебил я его. — А сейчас — ступай прочь со своими прихотями. Хочешь жить — мой руки, кипяти воду и сиди смирно. Хочешь прислуги — у тебя есть отряд рейтар. Мои люди — воины, а не служки в дешёвом кабаке. И ни один здоровый казак не переступит твой порог, чтобы тереть тебе спину и скрести пятки пемзой.
— Ты… ты понимаешь, что говоришь? — он вцепился в косяк двери пальцами.
— Понимаю. Я говорю, что власть сменилась, Филипп Карлович. Временно. До выздоровления.
Я развернулся к толпе.
— Мыть руки! — рявкнул я. — Очередь не задерживать! Кто без обработки к чану полезет — ложкой в лоб получит!
И произошло то, чего Орловский боялся больше всего.
Казаки не бросились защищать «священную особу» государева посланника. Они не испугались его угроз. Они… громко рассмеялись. Где-то в задних рядах кто-то хмыкнул, потом засмеялся Степан, а за ним раскатисто, гулко захохотали Бугай и Прохор. Смех был презренный, облегчающий, смех людей, которые поняли: король-то голый. И к тому же трусливый.
Их реакция на слова Карловича идеально отражала дух той самой реплики из «Гриффинов»: «Боже мой, да всем насрать!».
Орловский стоял в дверях, бледный как полотно. Он переводил взгляд с меня на своих рейтар, которые жались к стене избы растерянно, опустив глаза. Нас — десятки, а их — в несколько раз меньше. В случае схватки, у нас — борьба за справедливость и свою землю, а у них — лишь приказ недалёкого старика с неадекватными амбициями, что является неубедительной мотивацией.
Даже его личная охрана понимала этот простой, убийственный арифметический расклад.
Если он сейчас отдаст приказ «Взять их!», рейтары не двинутся с места. Потому что «А зачем?». Умирать за каприз барина, который прячется за лавандовым платочком, пока другие харкают кровью, дураков нет.
— Закройте дверь, Филипп Карлович, — бросил я через плечо, не скрывая презрения. — Не ровен час, надует. А лечить вас мне некогда.
Несколько рейтар просочились внутрь и дверь захлопнулась с такой силой, что с крыши посыпалась труха. Щёлкнул засов. Ещё один. И ещё.
Он забаррикадировался. Он замуровал себя в собственном мавзолее страха.
Я посмотрел на лица казаков. В них что-то изменилось. Исчезла та привычная, холопья покорность перед «начальством». Даже мужики из других десятков, даже не из групп Остапа и Митяя, смотрели на меня не как на экстравагантного «лекаря-колдуна», а как на вожака. Я только что публично унизил высшую власть, послал её к чертям, и небо не упало на землю. Наоборот, стало легче дышать.
— Ну, Сёма, — выдохнул подошедший Остап, качая головой. — Ну ты и дал… Теперь он тебя точно со свету сживёт, как только сила вернётся.
— Пусть сначала штаны свои отстирает, — буркнул я. — Степан, проверь запасы уксуса. Работаем дальше.
Моральная власть Орловского кончилась, так и не начавшись — осталась только та, что на бумажке из Москвы. Он это понял. Я это понял. И, что самое важное, это понял весь острог. Теперь у нас был только один враг — тот, что придёт из степи. А тот, что сидел в избе, превратился в заложника обстоятельств.
Однако была ещё одна переменная.
Я скосил глаза в сторону. У соседнего барака, в тени навеса, стоял Григорий. Его побитое лицо выражало абсолютную сосредоточенность. Он не смеялся, не возмущался. Он внимательно наблюдал.
В его взгляде светился холодный, расчётливый ум крысы, которая поняла, что корабль дал течь, и старый капитан уже не удержит штурвал.
Орловский для него с этой минуты перестал быть «непреложной истиной». Григорий был приспособленцем высшей пробы, этакий Грима Гнилоуст местного разлива. Пока Саруман силён — он шепчет ему в ухо. Но как только башня начинает шататься… Нож в спину в любой удобный момент, если понадобится.
Я знал этот типаж из моей прошлой жизни. Такие люди опаснее открытого врага. Орловский будет сидеть и бояться, писать кляузы. А Григорий… Григорий сейчас будет искать, на ком бы снова начать паразитировать и, возможно, ухватить кусочек власти. Или планировать как воткнуть нож в спину мне, чтобы власть захватить целиком на руинах.
— Захар, — тихо сказал я своему «телохранителю».
— Здесь, батя.
— С Гришки глаз не спускай. Особенно по ночам. Если увидишь, что он с рейтарами особенно доверительно якшается или ещё с кем шушукается — докладывай сразу.
— Понял, — кивнул Захар, поглаживая протез. — Может, кончить его по-тихому? Воспользоваться суматохой? Скажем — помер от поноса.
Искушение было велико. Ох как велико. Одна маленькая «санитарная ошибка», и проблема решена. Но я покачал головой.
— Нет. Не сейчас. Сделаешь мучеником. Пусть сам себя закопает. Он сейчас начнёт дёргаться, ошибки делать. Вот тогда и прихватим.
Я посмотрел на запертую дверь избы. Там, в полумраке и запахе благовоний, сидел человек, который считал себя хозяином этой земли, но вдруг обнаружил, что он всего лишь квартирант, которому вот-вот укажут на дверь. И он сейчас опасен, как загнанный в угол трусливый зверёк.
  
Но на дворе стоял XVII век, и у нас были проблемы посерьёзнее истерик «эпатажного» атамана. Нам нужно было выжить, чтобы было кому встречать янычар.