Дикое поле (СИ)
Толпа угрюмо молчала. Люди были голодные, злые и напуганные.
— Подходим по одному! — скомандовал я. — Сначала руки в первую бочку. Мыть тщательно, тереть ладонь об ладонь, пока скользко не станет. Потом — во вторую. Чтобы щипало!
Первым пошел Бугай. Он демонстративно закатал рукава, по локоть сунул свои ручищи в серую жижу с золой, смачно потер, потом окунул в уксусную воду, крякнул и вытер руки о чистый рушник, который держал Прохор.
— Чисто, — буркнул он, показывая всем красные, распаренные ладони. — Жжет маленько, но терпимо. Шкура не слезла.
Народ мялся.
— Да что это за бабские причуды⁈ — вылез вперед какой-то косматый казак — лицо знакомое, но имя не помню. Щёки красные, глаза мутные. — Мыть руки перед едой? Мы что, девицы в тереме? Отцы наши так не делали, и мы не будем!
Он демонстративно плюнул под ноги и двинулся к котлам с кашей, игнорируя бочки.
Я спрыгнул с корыта. Два шага. Свист орешника.
Удар пришелся ему поперек спины, чуть ниже лопаток. Хлесткий, жгучий удар, от которого перехватывает дыхание. Казак взвыл и развернулся, хватаясь за саблю. Но Захар уже был рядом, его крюк уперся буяну в кадык.
— Куда⁈ — прорычал мой «киборг».
— Назад! — рявкнул я, поднимая палку. — Я сказал — мыть! Это не просьба, дурья твоя башка! Это приказ военного времени! Твои грязные лапы — это смерть! Ты сейчас пожрешь, а завтра сдохнешь в собственном дерьме, и братьев заразишь!
— Ты не сотник, чтоб приказывать! — взвизгнул казак, отступая от крюка Захара.
— Я — десятник, для тебя — старший. И по лечению — старший по всему острогу! — отрезал я. — Или ты моешь руки, или жрешь землю с червями за оградой! В очередь! Живо!
Толпа качнулась. Угроза сработала. Мешковато, ворча, матерясь под нос, казаки потянулись к бочкам.
— Первая — щелок! Вторая — кислота! — командовал я, стоя рядом и внимательно следя за каждым. — Не халтурить! Тереть! Между пальцами! Ногти!
Зрелище было сюрреалистичное. Суровые, бородатые мужики, прошедшие огонь и воду, стояли в очереди, чтобы поплескаться в лоханках под надзором лысого десятника с палкой.
Орловскому тоже досталось. Я лично принес два ведра с растворами к его крыльцу.
— Батько! — крикнул я через дверь. — Растворы для очищения! Прикажите охране менять трижды в день! И сами извольте ручки макать, коли жить хотите!
Из-за двери послышалось брезгливое ворчание, но ведра забрали. Страх перед болезнью пересилил гордость.
Процесс пошел. Тяжело, со скрипом, но пошел.
Питание я тоже перевел на кризисный режим. Никакой сырой воды. Только кипяток всем. Прохор заваривал в огромных чанах зверобой, кору дуба (для закрепления желудка) и всё, что мог найти вяжущего.
— Пить только это! — орал я, обходя посты. — Увижу, кто из ручья хлебает или из старой бочки — лично выпорю!
День шел за днем. Мои руки огрубели от золы и постоянной влаги. Голос охрип. Я спал по три часа, обходя «санитарные посты». Григорий пытался мутить воду, выдумывал снова нелепую чушь, шептал, что «уксус кровь сушит», что «пережжённая зола силу мужскую отбирает».
Ага. В девяностых и нулевых такие же «Григории» нашёптывали, будто в армии и военных училищах подсыпают бром в компот — чтобы бабу меньше хотелось.
На третий день, когда количество новых заболевших резко упало, а те, кто лежал пластом, начали понемногу вставать и требовать еды (которую им давали только после мытья рук), шепотки стихли.
Однажды вечером, когда я сидел у костра, вымотанный до предела, и контролировал, как двое молодых помощников макали в уксусную воду очередную партию ложек, ко мне подошел косматый казак. Тот самый, что больше всех возмущался в очереди в первый день.
Он молча постоял, глядя на огонь. Потом крякнул, засучил рукава и сунул руки в бочку с зольным раствором.
— Щиплет зараза, — сказал он, тщательно растирая серую жижу. — Но… спасибо тебе, Семён. Брат мой, Игнат, оклемался сегодня. Встал. А я думал — всё, отпевать пора.
Он перенес руки в уксус, поморщился, вытер о подол рубахи.
— Значит, работает твоя наука. Не бесовская она. Правильная.
— Работает, отец, — кивнул я, чувствуя, как отпускает напряжение где-то внутри. — Это просто наука. О жизни.
Я посмотрел на свои руки. Красные, признаками раздражения на коже, пахнущие резким, кислым запахом. Запах выживания.
Григорий мог сколько угодно плести интриги про измену и турок. Но сейчас, здесь, у этих воняющих уксусом бочек, я выигрывал главную битву. Битву за доверие. Люди видели результат. Они видели, что я не прячусь в избе, как Орловский, а стою рядом с ними, дышу тем же воздухом и заставляю их жить, даже если для этого приходится бить их палкой по хребту.
Санитарный диктатор Семён. Звучит дико. Зато живых в строю прибавлялось с каждым часом. А они нам ой как понадобятся, когда к воротам подойдут те, от кого уксусом не откупишься.
* * *Кризис — это лакмусовая бумажка для лидерства. Пока всё хорошо, начальником может быть любой дурак в красивом пиджаке, умеющий надувать щёки и подписывать приказы. Но когда система летит в тартарары, когда актив гниёт заживо, а смерть стоит за плечом с секундомером — позолота слезает с парадных доспехов, и под блеском сразу проступает ржавое железо.
В остроге установилось странное двоевластие. Официально здесь всё ещё правил наказной атаман Филипп Карлович Орловский-Блюминг, чья власть зиждилась на мандате из Москвы и на поддержке рейтарского отряда, стоявшего у него за спиной. Неофициально, но фактически, жизнью гарнизона управлял мой «санитарный комитет».
Мы с Бугаем, Захаром, Степаном, Прохором контролировали всё, от выдачи пайков до доступа к воде. И люди, видя, что моя диктатура уксуса и кипятка даёт результат, понос прекращается, лихорадка спадает, друзья перестают умирать, принимали эти правила беспрекословно.
Идиллия «военного коммунизма» рухнула в полдень пятого дня карантина.
Дверь резиденции Орловского, которая была заперта наглухо всё это время, приоткрылась. На крыльцо выскользнул один из рейтар — старший охраны, Андрей. Вид у него был помятый, лицо бледное. Видно было, что сидение взаперти с паникующим барином выматывает похлеще строевой подготовки.
Он, стараясь не касаться перил и опасливо оглядываясь на мои бочки с щелоком, направился прямиком ко мне. Я в это время инспектировал котел с травяным отваром на кухне харчевни и видел его из открытой задней двери.
— Десятник, — буркнул рейтар, не подходя слишком близко. — Атаман велит.
— Чего велит? — спросил я, не отрываясь от процесса помешивания варева огромным черпаком. — Руки помыть? Так ведро у крыльца стоит.
— Не паясничай, Семён, — скривился Андрей. — Филипп Карлович требует прислать ему трёх казаков. Из тех, что поздоровее. И чтобы вид имели опрятный.
— Зачем? — я перестал мешать и упёр черпак в дно котла.
— Для услужения. В доме прибрать, воды свежей питьевой натаскать, кадку для мытья хозяйского тела в сенях приготовить… ну, сам понимаешь. Атаман брезгует, когда вокруг зараза гуляет. Говорит, в избе душно и грязно, обслуживание неподобающее. Ему удобство и чистота нужны для мыслей государственных.
Я медленно перевёл взгляд на рейтара. Вокруг нас начали собираться люди. Все затихли.
— Удобство, говоришь? — переспросил я громко, чтобы слышали все. — Обслуживание?
Рейтар переступил с ноги на ногу, чувствуя, как сгущается воздух.
— Ну да. Приказ такой. Давай людей, Семён. И побыстрее. Филипп Карлович ждать не любит.
В моей голове щёлкнул предохранитель.
Три здоровых бойца. В тот момент, когда каждый человек на счету, когда мы вытягиваем людей с того света по одному, он требует превратить боевые единицы в лакеев, чтобы они намывали его драгоценное тело, рискуя подхватить заразу в его же душной избе?
— Нет, — сказал я спокойно.
Рейтар моргнул.
— Чего «нет»?
— Людей я не дам. Передай своему барину: пусть сам себе воду носит и же́пу моет. Или ты ему помоги, раз при высоком чине. — с усмешкой ответил я Андрею, вспоминая мемное слово «же́па», написанное ещё в конце 2000-х однажды в чате с девушкой (позже слитом) каким-то малограмотным Валерием и мгновенно распространившееся онлайн по стране.