Горечь войны. Новый взгляд на Первую мировую
Войска вторжения, высадившись, самостоятельно смогут обеспечить себя и несколько недель действовать без поддержки. Тем временем, следует надеяться, моральное воздействие на густонаселенные районы Англии и удар, нанесенный английскому кредиту, способны повлечь если не полное подчинение, то по меньшей мере заключение соглашения, по которому Англия сделается сателлитом Германии {204}.
Даже Эдуард VII в 1908 году выразил опасение, что его кузен Вильгельм II вынашивает планы “бросить на Англию один или два армейских корпуса и издать прокламацию, что он явился не как враг короля, а как внук королевы Виктории, чтобы оградить короля от шайки социалистов, разрушающих страну” {205}. Старшие чиновники английского МИДа разделяли эти страхи. Постоянный замминистра Чарльз Гардинг, Айра Кроу (сам родившийся в Германии) и сам министр Эдвард Грей сходились на том, что “немцы рассматривали и прежде, и теперь вопрос о вторжении” {206}.
У Грея не было сомнения, что “множество немецких офицеров проводит отпуск в нашей стране в различных точках восточного и южного побережий… для чего нет иных причин, кроме рекогносцировки нашего побережья” {207}. Военный министр Ричард Холдейн также в это уверовал, хотя на него могло повлиять увеличение числа новобранцев Территориальной армии (его детища), последовавшее за премьерой пьесы дю Морье “Дом англичанина” {208}. Хотя предшественник Асквита на посту премьер-министра публично раскритиковал домыслы Ле Ке, в 1909 году Асквит поручил специальному подкомитету Комитета обороны империи изучить сообщения Ле Ке и других об иностранном шпионаже. На основании доклада этого подкомитета и было учреждено контрразведывательное Бюро секретной службы {209}. Доклад гласил: “Собранные доказательства не оставляют у членов этого подкомитета сомнений в том, что в стране действует широкая сеть немецких шпионов” {210}. Черчилль (тогда министр внутренних дел) в июле 1911 года, во время Агадирского кризиса, приказал расставить в Лондоне посты у флотских складов, чтобы “двадцать решительно настроенных и хорошо вооруженных немцев… однажды туда не явились” {211}. Увы, в Великобритании, вопреки стараниям Келла и его коллег, почти не нашлось немецких военных (в отличие от военно-морских) агентов {212}. Как бы то ни было, бóльшая доля информации, интерес к которой Ле Ке и ему подобные приписывали немцам, была широко доступна (и почти даром) в виде карт Государственной топографической службы и Адмиралтейства. В самом начале войны (исходя из списка 28 830 иммигрантов, подготовленного в апреле) проверке подверглись около 8 тысяч вызвавших подозрение иностранцев. Очень скоро стало ясно, что за ними не стоит никакой единой военной организации {213}. Уже в декабре 1914 года Морис Хэнки, секретарь Комитета обороны империи, опасался того, что “25 тысяч крепких мужчин, немцев и австрийцев, которые все еще свободно находятся в Лондоне” могут “разом перебить все правительство” {214}. Тайная армия так никогда и не была создана. Не увенчались успехом и поиски замаскированных бетонированных площадок, на которых немцы якобы собирались разместить свои тяжелые осадные артиллерийские орудия.
Немецкими наиболее воинственными авторами, как правило, двигали и политические, и корыстные мотивы. Классический пример — Фридрих фон Бернгарди, чья книга “Современная война” (1912) провоцировала подозрения англичан касательно германских намерений. Бернгарди (бывший кавалерийский генерал, ранее возглавлявший Военно-исторический отдел Большого Генерального штаба и в 1909 году вышедший в отставку) был тесно связан с Августом Кеймом, главой Германского союза обороны (DWV) — лоббистской группы, выступавшей за увеличение численности армии. “Современную войну” нередко считают классикой прусского милитаризма, однако ее следует рассматривать как пропагандистский материал DWV, обличающий не только пацифизм и антимилитаризм левых, но и малодушие германского правительства во время Агадирского кризиса, а также (это еще важнее) консерваторов из прусской военной верхушки, желавших, чтобы армия оставалась сравнительно немногочисленной {215}.
Милитаристская политика
Следует указать на важное обстоятельство: и в Англии, и в Германии сторонники активных военных приготовлений добились очень немногого. Так, им определенно не удалось привлечь на свою сторону большинство избирателей. В Великобритании после серьезных трудностей в войне с бурами доводы в пользу укрепления “национальной боеспособности”, несомненно, находили отклик у всех политических сил {216}. Однако конкретные меры, направленные на повышение боеготовности (например, введение всеобщей воинской повинности), политической популярности не снискали. Основанная Джорджем Ши Лига национальной службы в свои лучшие дни — в 1912 году — насчитывала 98 931 членов и 218 513 “сочувствующих” (они платили всего по пенсу). Не более 2,7 % мужского населения Великобритании в возрасте 15–49 лет состояли в ополчении (Volunteer Force) {217}. В 1913 году в бойскаутском движении Баден-Пауэлла состояло 150 тысяч человек: крошечная часть английских юношей {218}. В поддержку обязательной воинской службы выступила пестрая смесь из отставных офицеров, журналистов и священнослужителей (один викарий из Гэмпшира распространил среди двух тысяч прихожан памфлет “Религиозная мысль и воинская повинность”). Саммерс признавал, что патриотические ассоциации почти “не имеют влияния на избирателей” {219}. Даже часто упоминаемые празднования по случаю снятия осады Мафекинга во время Англо-бурской войны не стоит рассматривать как однозначное свидетельство якобы широко распространенного среди рабочих “джингоизма” {220}.
Во Франции период исполнения Раймоном Пуанкаре обязанностей главы правительства (с января 1912 года по январь 1913-го) и впоследствии президента ознаменовался не только речами о “националистическом возрождении” (символическим жестом стало учреждение национального праздника в часть Жанны д’Арк), но и некоторыми практическими шагами. Генерал Жозеф Жоффр был назначен начальником Генерального штаба, этот пост предусматривал, что он возглавит армию в военное время. Был принят закон, увеличивший срок действительной военной службы с двух до трех лет. Союз учителей (Syndicat des instituteurs) распустили после того, как он выразил поддержку антивоенному обществу “Солдатская копейка” (Sou du Soldat) {221}. Однако масштаб националистического возрождения не следует переоценивать. Оно имело гораздо меньшее отношение к внешней политике, нежели к внутриполитическим баталиям по поводу избирательной и налоговой реформ, в особенности к необходимости маловероятного межпартийного альянса против радикалов по вопросу о пропорциональном представительстве. (Вопреки сопротивлению радикалов, в июле 1912 года это решение было все-таки принято.) Не предпринималось попыток расторгнуть торговый договор с Германией, заключенный в 1911 году Жозефом Кайо, министром финансов в правительстве Жоржа Клемансо. А в начале 1912 года Пуанкаре вступил в конфликт не с Германией, а с Италией — вслед за незначительным инцидентом на море. Теофиль Делькассе, самый антинемецки настроенный кандидат на пост председателя Совета министров, этой должности не получил. В сторонники националистического возрождения можно записать меньшую часть депутатов Национального собрания (примерно 200 из 654), причем не менее 236 депутатов не отдали свои голоса за закон об увеличении срока военной службы {222}.