Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 3 (СИ)

— Собирай всех, — решил я. — Всех, кто на «Змеином». Завтра к обеду. Общий сход. У машины.
Семен кивнул и ушел. Я остался в конторе, обдумывая, что скажу. Слова должны были бить точно, без промаха. Один неверный посыл — и я потеряю людей.
Вечером я телеграфировал на остальные прииски. Чтоб завтра к обеду были всё на Змеином. Вообще все.
— Зачем, Андрей Петрович? — нервничал управляющий, вытирая лысину платком. — Смутьянство это. Работу остановим…
  
— Если сейчас не остановим работу на день, завтра они остановят её навсегда, — жестко сказал я. — Собирай. И чтоб казаки были рядом, но без оружия напоказ. Не пугать, а присматривать.
* * *
К обеду площадка перед паровой машиной на «Змеином» была забита людьми. Серая масса армяков, тулупов, шапок. Лица хмурые, настороженные. Они переминались с ноги на ногу, дышали паром на морозном воздухе и ждали подвоха. Пришли все. Стояли молча, с каменными лицами.
Архип топтался у машины, нервно поглядывая на меня. Семен держался чуть в стороне, скрестив руки на груди. Казаки стояли по краям, не демонстрируя силу, но давая понять, что порядок будет.
Я вышел на импровизированное возвышение — дубовый чурбак, который использовали как подставку под бревна. Машина за моей спиной молчала, остывшая, но грозная. Я был не в барской шубе, а в своей рабочей куртке, перепачканной маслом и сажей. Это был важный сигнал: я такой же, я в грязи с вами.
— Здорово, мужики! — гаркнул я так, чтобы слышно было задним рядам.
— Здравия желаем, Андрей Петрович… — прогудело в ответ нестройно и глухо.
Я выдержал паузу.
— Я позвал вас, потому что слышу шепот, — начал я прямо, без предисловий. — Слышу, что вы боитесь. Боитесь моих машин. Думаете, что я привез этих железных зверей, чтобы отобрать у вас хлеб.
Толпа заволновалась. Кто-то кашлянул, кто-то сплюнул.
— А чего думать-то? — выкрикнул голос из середины. Кажется, это был Прохор, здоровенный детина с рыжей бородой, старый забойщик. — Оно и видно! Вон насос воду качает — а водоливов куда? На улицу?
— Верно! — подхватили другие. — Машина твоя — она и воду качает, и бревна пилит. Нам что теперь, с сумой по миру идти? Железяка-то твоего золота намоет, а нам кукиш? У нас семьи! Нам их кормить надо!
Гул нарастал. Страх перерождался в гнев. Это был критический момент.
Я поднял руку, требуя тишины. Жест был резким, властным. Они затихли, но напряжение никуда не делось.
— Ты прав, Прохор! — я ткнул пальцем в сторону кричавшего. — Если бы я был дураком или жадным купчишкой, я бы так и сделал. Выгнал бы вас всех взашей, оставил бы десяток прихлебателей, а деньги клал бы в карман.
Я прошелся по крыльцу чурбака.
— Но я не купец. Я строю здесь не лавочку, а дело. Большое дело. И мне не нужны нищие, озлобленные бродяги в лесу. Мне нужны работники.
Я сошел с возвышения и подошел к машине. Положил руку на остывший цилиндр.
— Вот она, наша железная чертовка, — сказал я спокойно. — Страшная, да? Сильная. Не устает, не просит водки, не болеет.
Я повернулся к толпе.
— А теперь давайте подумаем головой, а не задницей. Прохор, ты сколько воды за смену вычерпывал из шахты, когда еще ворот был? Скажи мне, у тебя спина болит?
Забойщик замялся, не ожидая такого вопроса.
— Ну… болит, вестимо. Чай не на перине лежу. Двадцать лет в забое. Бочек двадцать, может, вычерпывал.
— А руки? Суставы крутит на погоду? От ледяной воды?
— Крутит…
— Двадцать бочек. Четыре часа работы, спина болит, руки стерты, — повторил я. — А машина за час качает сто бочек. И она не просит пожрать, не ложится спать. Верно?
— Верно, — неохотно кивнул Прохор.
— А ты хочешь, чтобы у твоих сыновей так же крутило? Чтобы они в тридцать лет стариками стали, пупок надрывая?
Толпа молчала. Я бил по больному.
— Значит, ты мне не нужен? Машина тебя заменила?
Прохор помолчал, потом пробурчал:
— Ну, вроде как…
— А кто эту машину топит? — перебил я его. — Кто уголь в топку бросает? Кто воду в котел заливает? Кто смазку подливает, чтоб не заклинило? Кто следит, чтоб труба не забилась, чтоб клапан не залип?
Прохор замолчал.
— Сенька следит, — ответил я сам. — Сенька, который раньше просто лопатой махал. А теперь он — кочегар. Специалист. И платим мы ему не полтинник в месяц, а целковый. Потому что работа у него теперь важная. Если он проспит, машина встанет. Если он углем не покормит, весь прииск встанет.
Я обвел взглядом толпу.
— Машина пришла не для того, чтобы выгнать вас. Она пришла, чтобы взять на себя каторгу. Самую тяжелую, самую грязную, самую неблагодарную работу. Воду качать. Телеги в гору толкать. Камень дробить, от которого пыль в легких стоит.
Я повысил голос.
— Машина — это не замена человеку. Это инструмент. Как лопата лучше, чем рыть землю ногтями. Как тачка лучше, чем носить руду в подоле. Вы же не бунтовали, когда я тачки привез? Не кричали, что они носильщиков без хлеба оставят?
По рядам прошел смешок. Вспомнили.
— А Петька? Петька, который воду из шахты черпал ведром, как каторжник? Где он теперь?
— Я тут, Андрей Петрович! — откликнулся парень, высунувшись из толпы.
— А чем ты теперь занимаешься?
— Ну… вагонетки гоняю. Породу вывожу.
— На подъемнике, который машина тянет. Верно?
— Верно.
— И сколько ты теперь вывозишь за смену?
— Раза в три больше, чем на тачках, — признал Петька.
— А платим мы тебе меньше?
— Нет… Больше даже.
— Вот именно, — я повысил голос, чтобы слышали все. — Машина не крадет вашу работу. Она крадет вашу каторгу. Таскать воду ведрами — это каторга. Толкать тачку в гору, надрывая жилы, — это каторга. А вот управлять подъемником, следить за машиной, учиться её чинить — это работа. Настоящая работа, за которую платят по-настоящему.
Толпа притихла. Слушали.
— Я не привез эту машину, чтобы вас выгнать, — продолжал я. — Я привез её, чтобы выгнать нищету. Чтобы вы перестали гробить спины за копейки. Чтобы ваши дети не шли туда, в эту яму, — я ткнул пальцем в сторону шахты, — а учились в школе. Чтобы из них выросли не просто землекопы, а инженеры, механики, мастера.
Я сделал паузу, давая словам осесть.
— Но для этого мне нужны люди, которые не боятся машин, а умеют с ними работать. Мне нужны кочегары, которые знают, как раскочегарить топку, чтобы пар был ровный. Мне нужны машинисты, которые слышат, когда подшипник начинает стонать, и вовремя подливают масло. Мне нужны слесаря, которые могут подкрутить болт или заменить прокладку.
Я окинул взглядом всех собравшихся и подошел к толпе вплотную.
— И вот что я вам скажу. С завтрашнего дня мы открываем курсы. Кто хочет стать механиком — приходите. Кто хочет стать кочегаром — приходите. Кто хочет научиться чинить эти машины — приходите. Я сам буду учить. Архип будет учить. Степан будет учить грамоте тех, кто не умеет.
Глаза в толпе загорелись.
— Но предупреждаю сразу, — мой голос стал холодным. — Учиться будет трудно. Пьяниц гнать буду сразу. Лентяев — тоже. Машина ошибок не прощает. Ей палец в шестерню сунешь — оторвет и не подавится. Также, Михей? — Я подмигнул артельщику, а тот улыбнувшись, слегка замялся. В толпе пошли смешки.
Я снова поднялся на чурбак.
— Выбор за вами, мужики. Кто хочет остаться с лопатой в грязи — пожалуйста, я не неволю. Копайте. Но те, кто хочет большего — записывайтесь у Степана. С завтрашнего дня начинаем. А кто не хочет учиться, тот пусть остается с лопатой. Работа найдется. Всегда найдется. Но не ждите, что за лопату будут платить столько же, сколько за ум.
— Андрей Петрович, — подал голос Семен. — А сколько таких… специалистов вам надо?
  
— Сколько угодно, Семен. На каждом прииске будет машина. А может, и не одна. На каждой машине нужен свой кочегар, свой машинист, свой помощник. Плюс слесаря, которые будут ездить и чинить, если что сломается. Это десятки людей. Хороших людей.