Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 3 (СИ)

Нет, мне нужен был готовый, проверенный агрегат.
— Пиши, Степан. «Завод братьев…» — я на секунду замялся, вспоминая фамилии тульских промышленников того времени, — «…Баташевых». Или кто там сейчас паровиками занимается? В общем, пиши на имя управляющего казенным оружейным заводом, они там и гражданские заказы берут.
Степан скрипел пером.
— «Прошу изготовить и доставить…» Какую машину, Андрей Петрович?
  
— Универсальную. Двойного действия. Мощностью… скажем, в двадцать пять лошадиных сил. С маховиком, регулятором и котлом высокого давления. В разобранном виде, упакованную в ящики для транспортировки гужевым транспортом. В четырех экземплярах.
— Двадцать пять лошадей… — пробормотал Степан. — Это ж махина какая. И сколько это будет стоить?
— Тысячи три, не меньше. За каждую. Плюс доставка. Плюс взятки, чтобы заказ вперед очереди пустили.
Степан отложил перо и посмотрел на меня с ужасом.
— Двенадцать тысяч⁈ Андрей Петрович, это же все наши свободные деньги! Мы в ноль уйдем! А если зима ранняя? А если золота меньше намоем? Чем людей кормить?
— Золото мы намоем, Степан. Радио нам в помощь — простоев нет, воровства нет. А деньги… Деньги — это наживное. Мы покупаем не просто железо, Степан. Мы покупаем время. Год, а то и два. Если мы сами начнем лепить этот самовар, мы разоримся быстрее.
Я подошел к карте.
— Эта машина станет сердцем каждого прииска. Начнем со «Змеиного», там угля рядом много. От неё пойдут приводы — ременные, канатные. Она будет крутить всё. И когда остальные увидят, как она работает… мы станем недосягаемы.
Степан тяжело вздохнул, но снова взялся за перо.
— Аванс какой писать?
— Половину сразу. Вторую — по прибытии в Пермь. И напиши, что если доставят до середины лета — премия пять процентов.
Письмо ушло с утренним обозом. Вместе с ним ушел тяжелый кошель с векселями — почти треть того, что мы скопили за зиму. Я поставил на карту всё.
* * *
Начался месяц ожидания. Один из самых тяжелых месяцев в моей здешней жизни.
Внешне всё шло своим чередом. Артель работала, золото шло, радио щелкало донесениями. Но внутри меня тикала часовая бомба. Я знал, что если машины не придут, или придут бракованными, или утонут по дороге — я банкрот. Ну, на какое-то время — точно.
Чтобы не сойти с ума, я с головой ушел в подготовку.
— Архип! — орал я, перекрикивая грохот в кузнице. — Это что за анкера? Это спички, а не анкера! Машина будет вибрировать, она этот камень в песок сотрет! Мне нужны болты толщиной в руку!
Архип, потный, черный от сажи, только крякал и кидал в горн новые заготовки.
Мы выбрали место на «Змеином», на скальном выступе, чтобы не залило паводком. Я сам, своими руками, размечал площадку. Мы рыли котлован под фундамент, но не просто яму, а сложную инженерную конструкцию.
Я рисовал чертежи по памяти. Как крепить станину? Где должен быть приямок для маховика? Как подвести воду к котлу?
Архип смотрел на мои рисунки как на иконы, пытаясь понять неведомую ему механику.
— Андрей Петрович, а дым-то куда? — спрашивал он, тыкая пальцем в схему топки.
— В трубу, Архип. Кирпичную, высокую. Тяга должна быть хорошая.
Мы начали жечь уголь. Не тот, древесный, что шел в кузницу, а настоящий, каменный, который Фома нашел у Волчьего лога. Его было мало, пласт выходил на поверхность тонкой жилой, но нам пока хватало для проб.
Я учил кочегаров.
— Уголь — это не дрова! — объяснял я Сеньке и еще двум парням, которых отобрал в «машинную команду». — Его нельзя просто навалить кучей. Ему воздух нужен. Слой должен быть ровный. И шлак выгребать вовремя, иначе колосники прогорят.
Парни кивали, но в глазах был страх. Для них каменный уголь был чем-то дьявольским — черный камень, который горит жарче дерева.
Степан тем временем занимался логистикой. Он нанял лучших возчиков, договорился с баржами в Перми. Как только были новости — он приносил мне сводки: «Письмо дошло», «Заказ принят», «Отливка началась».
Я жил этими бумажками.
И вот, спустя пять недель, радио на чердаке отбило код «77».
«ЦЕНТР — ГЛАЗУ. 77. ОБОЗ ТЯЖЕЛЫЙ. 10 ПОДВОД. ОХРАНА КАЗАКИ. ЕДУТ МЕДЛЕННО. ГРУЗ УКРЫТ РОГОЖЕЙ. КОЛЕСА ВЯЗНУТ».
Они приехали.
Я вылетел во двор.
— Игнат! Встречай! Архип, готовь лебедки! Степан, людей на разгрузку!
Когда обоз вполз во двор, лошади были в мыле, а возчики злые, как черти. Телеги просели под тяжестью ящиков.
Я подошел к первой подводе. Сдернул рогожу. Под ней, в деревянной обрешетке, тускло блестел металл. Массивный, чугунный бок цилиндра. Холодный, пахнущий смазкой и дорогой.
Я провел рукой по металлу. Он был настоящим.
— Разгружать! — скомандовал я, и голос мой дрогнул. — Осторожно, как хрусталь! Если уроните — прибью на месте!
Это были не просто машины. Это был мой билет в двадцатый век. И теперь мне предстояло собрать этот конструктор для взрослых, не имея инструкции, но имея огромную веру в то, что физика работает везде одинаково.
  
Глава 21
 
Двор «Лисьего хвоста» замер. Казалось, даже птицы перестали чирикать, наблюдая за тем, что происходило у центрального склада. Артельщики, свободные от смены, облепили забор, жались к углам бараков, вытягивали шеи. В их глазах читалась дикая смесь суеверного ужаса и мальчишеского любопытства.
Перед нами стояли ящики. Огромные, сколоченные из грубых досок, они пахли дорогой, пылью и чем-то острым, техническим — смазкой, которой в тайге отродясь не бывало.
— Ну, Степан, — выдохнул я, чувствуя, как дрожат пальцы. Не от холода — день выдался теплым, — а от напряжения. — Вскрывай.
Степан кивнул мужикам. Те подошли с опаской, словно в ящиках сидел медведь-шатун, готовый вырваться наружу. Заскрипели гвоздодеры. Доски, неохотно поддаваясь, затрещали.
Первая крышка отлетела в сторону, подняв облачко пыли.
Я шагнул вперед, отстраняя рабочих. Под слоем промасленной рогожи и соломы тускло блеснул металл. Черный, матовый чугун, местами тронутый рыжиной поверхностной ржавчины — ерунда, ототрем, — и сверкающая сталь штоков, густо намазанная салом.
Это был маховик. Огромное колесо в человеческий рост, разобранное на два сегмента. Рядом лежала станина — массивная, тяжелая, как надгробная плита.
— Господи Иисусе… — прошептал кто-то за спиной. — Это ж пушка! Царь-пушка!
— Типун тебе на язык, — огрызнулся Архип.
Кузнец ходил вокруг вскрытого ящика кругами, как кот вокруг горячей миски. Он не крестился, как остальные. Он щурился, принюхивался к запаху смазки, и руки его сами тянулись к металлу.
— Можно, Андрей Петрович? — спросил он хрипло.
— Нужно, Архип. Смотри. Это теперь твое хозяйство.
Архип осторожно, кончиками пальцев, коснулся полированного обода маховика. Провел ладонью по холодному чугуну.
— Литье… — пробормотал он, цокая языком. — Чистое литье. Ни раковины, ни заусенца. Гладкое, как девичья коленка. Это ж как форму-то надо было сделать, чтоб такую махину отлить?
Он перешел к следующему ящику, который мы уже вскрыли. Там лежал цилиндр. Сердце машины.
— А это что за бочка? — Архип заглянул внутрь, где в темноте угадывалось зеркало рабочей поверхности.
— Это цилиндр, Архип. Здесь пар будет толкать поршень. Туда-сюда. А поршень через шатун будет крутить то колесо.
Кузнец поднял на меня глаза. В них было непонимание, смешанное с благоговением.
— Без лошади? — переспросил он. — Сам по себе? Просто от пара?
— Просто от пара, — кивнул я. — И от угля, который мы будем жечь.
  
Рабочие боязливо перешептывались. Для них эта груда железа была «чертовым самоваром», зверем, которого барин привез из далеких земель, чтобы тот жрал камни и выплевывал золото. Они боялись подходить близко.
Я же лазил по ящикам, как муравей. Мне было плевать на суеверия. Меня волновало другое.