Смерть в Поместье Дьявола

Эмили предостерегающе глянула на нее, прежде чем они сели.
— Знаете, я совершенно с вами согласна, — обратилась она к Кристине с заговорщицким видом. — Мне давно хочется заняться чем-то более увлекательным, чем приезжать к людям, о которых ты уже знаешь все, и вести вежливую и занудную беседу. Или творить «добрые дела». Я уверена, без них не обойтись, и восхищаюсь теми, кому они нравятся. Но мне, признаюсь честно, нет.
  
— Если вы иногда посещаете церковь и приглядываете за семьями ваших слуг, то большего от вас и не требуется, — назидательным тоном произнесла Огаста. — Другие добрые дела, посещение бедных и так далее — для одиноких леди, которым больше и делать-то нечего. А так они и заняты, и пользу приносят. Бог свидетель, их много… нельзя отнимать у них хлеб.
Они все на мгновение вроде бы забыли, что Шарлотта — во всяком случае, в ипостаси мисс Эллисон — относилась к этой категории.
— Думаю, пожалуй, я начну ездить верхом в парке, — промурлыкала Эмили. — Там можно встретить интересных людей… так мне, по крайней мере, говорили.
— Если на то пошло, я точно знаю, что вы имеете в виду. Но поверьте мне, есть и другие занятия, более захватывающие, а потому интересные, чем написание писем и визиты к людям, скучнее которых свет не видывал. И их не назвать непозволительными, если ты идешь туда не одна, например…
— Вы рисуете, мисс Эллисон? — оборвала Огаста Кристину громким, пронзительным голосом. — Или играете на фортепиано? А может, поете?
— Я рисую, — без запинки ответила Шарлотта.
— Какая вы молодец. — Тон Кристины красноречиво говорил о ее отношении к таким художницам. Одинокие женщины, которые не могут придумать ничего более интересного, чем водить кистью по листу бумаги, слишком жалки, чтобы тратить на них время и эмоции. Она повернулась к Эмили. — Я решила, что каждое утро буду ездить верхом на Роу [20], если будет настроение и позволит погода. Я уверена, что с горячей лошадью можно получить массу удовольствий.
— С горячей лошадью, милая моя, можно приземлиться лицом в грязь! — остудила ее пыл Огаста. — Я бы хотела, чтобы ты помнила об этом и не воспринимала падение как сущую ерунду.
Кристина вдруг побледнела как полотно, глядя прямо перед собой, не видя ни Огасту, ни Эмили. Если она поначалу и собиралась огрызнуться, то передумала.
Шарлотта пыталась что-то придумать, чтобы закрыть паузу, но все тривиальное и вежливое казалось гротескным в этом внезапном выплеске эмоций, пусть она и не понимала его причины. Если Кристина ранее получила травму, возможно, свалившись с лошади, спрашивать об этом, конечно же, не следовало. Внезапно мелькнула мысль: а не из-за этого ли у нее нет детей? Нахлынувшая жалость отозвалась болью: в отношении Кристины ей хотелось ощущать исключительно неприязнь.
— Эмили играет на пианино, — пробормотала Шарлотта только с тем, чтобы сменить тему и отогнать мысли о Кристине.
— Простите? — переспросила Огаста. На ее шее появились морщины, которых Шарлотта раньше не замечала.
— Эмили играет на пианино, — повторила Шарлотта с нарастающим смущением. Теперь чувствовала себя нелепой.
— Правда? А вы играть не учились?
— Нет. Я предпочитала рисование, а папа не настаивал.
— Как мудро с его стороны. Это пустая трата времени — заставлять ребенка делать то, к чему у него нет склонности.
Последняя фраза комментариев не требовала. А у Шарлотты внезапно исчезло чувство вины, вызванное то ли мягкостью, которую она увидела в лице генерала, то ли искренностью во взгляде, когда он забыл об изысканно накрытом столе и говорил с ней, как с другом, с которым можно поделиться самым важным, трогающим разум и сердце.
И действительно, когда вскорости джентльмены присоединились к ним, Шарлотта с радостью ушла в долгое обсуждение отступления Наполеона из Москвы. Ей не приходилось притворяться, будто она ловит каждое слово генерала, или интересуется его видением тех далеких событий, изменивших Европу, или сочувствует людям, нашедшим смерть в глубоких снегах России, потому что она наслаждалась этой беседой.
И когда они поднялись, чтобы откланяться, перед ее мысленным взором стояло лицо генерала, а не Кристины. И только потом, когда Эмили заговорила с ней на пути домой, чувство вины вернулось.
— Знаешь, Шарлотта, я просила тебя добиться сочувствия генерала, чтобы мы могли узнать что-то полезное… но не завораживать его, — сердито сказала она. — Я думаю, тебе пора научиться контролировать себя. Это абрикосовое платье свело тебя с ума.
Шарлотта покраснела в темноте, но, к счастью, ни Эмили, ни Джордж заметить этого не могли.
— Мне не имело смысла и пытаться наладить более теплые отношения с Кристиной, — ответила она. — Вы все воспринимали меня маленькой серой мышкой, которая сидит дома и рисует, когда не помогает сирым и убогим.
— Я понимаю твою неприязнь к Кристине. — Эмили изменила тактику и сбавила тон. — Я тоже от нее не в восторге… и она очень грубо разговаривала с тобой. Но речь не об этом. Мы приезжали, чтобы добыть нужные сведения, а не для того, чтобы отлично провести время!
На это ответа у Шарлотты не нашлось. Она не узнала ничего нового или важного, если честно, и впрямь отлично провела время. Во всяком случае, часть вечера. Иногда все было ужасно. Она забыла, каким безжалостным может быть светское общество.
— А ты что-нибудь выяснила? — спросила она.
— Понятия не имею, — из темноты ответила Эмили. — Возможно.
  
Глава 7
 
Эмили думала обо всех этих убийствах и многих других драмах, которые могли стоять за ними. Она отдавала себе отчет, что брачных союзов, заключенных из соображений целесообразности, более чем достаточно, а возможно, ничуть не меньше тех, где основную роль сыграла любовь. Тут проявлялось желание улучшить положение в обществе или закрепить имеющееся, если ему грозит опасность. Иногда они получались не менее удачными, чем те, что ковались в горниле влюбленности, но, если разница в возрасте или темпераменте была слишком велика, превращались в тюремные оковы.
Она также знала, как скука разъедает мораль. Сама Эмили не страдала от скуки благодаря тому, что периодически заглядывала в возбуждающий, пугающий, бушующий мир криминальных трагедий. Но долгие периоды социального штиля выглядели на таком фоне еще более скучными. В этом замкнутом мире самый легкий флирт слухами раздувался до великой любви, мельчайшие нарушения этикета или прецедента наносили глубокие раны, а все, что касается одежды — покрой, цвет, отделка, — замечалось и обсуждалось как вопрос первостепенной важности.
Как и сказала Кристина Росс, мужчины могли заниматься различными видами спорта, как идущими на пользу здоровью, так и нет, имели полное право рискнуть деньгами, сломать если не шею, то руки или ноги. Трудолюбивые или чувствующие свою ответственность перед обществом шли в парламент или торговлю, или отправлялись в далекие страны с какими-то миссиями, или связывали свою судьбу с армией, или поднимались вверх по течению Белого Нила, чтобы найти его истоки в сердце Черного континента.
Женщине же для выхода энергии предлагалась только благотворительность. В доме все делали слуги; о детях заботилась кормилица, няня, а потом гувернантка. Для тех, кто не обладал каким-то артистическим талантом или не отличался острым умом, оставалось только принимать гостей и ездить в гости. Не стоило удивляться, что пылких молодых женщин вроде Кристины, у которых в отношениях с мужьями отсутствовали страсть, смех и даже дружба, тянуло к таким темным и опасным личностям, как Макс Бертон.
  
И разумеется, Эмили никогда не закрывала глаза и на другую сторону медали: хватало и мужчин, которым не удавалось утолить свои аппетиты дома. Многие воздерживались по той или иной причине, но, разумеется, далеко не все. Никто не обсуждал «дома наслаждений» или «падших голубок», как называли их обитательниц. Боже, как же она ненавидела этот эвфемизм! И только с самыми близкими подругами разговор мог зайти о мимолетных романах, которые случались в загородных особняках во время долгих охотничьих уик-эндов, игры в крокет на залитых солнцем лужайках, на больших балах в охотничий сезон или по какому-то другому поводу. Такие романы никому не делали чести, но все понимали причины, которые приводили к ним.