Сказ о Владе-Вороне (СИ)

— Подскажешь — прибью, — и добавила: — Ей-богу.
— Какого именно бога? — уточнил Влад.
— А хрен их разберет, богов этих, — философски изрекла правая голова.
— Развелось богов на наши головы, — вторила ей левая.
— А что за хрен? — поинтересовался Влад.
— Ясно дело — огородный, — усмехнулась срединная. — Ты чего заявился-то, птенец-недокормыш?
Влад проглотил обиду. Он и по меркам людей считался бы молодым, что уж говорить о нечисти? Младенцем, мальчишкой, птенцом, странной Кощеевой прихотью — как только не обзывали его и считали едва ли не за смертного.
— Помощи просить пришел, — не стал он ходить вокруг да около. — Узнал Кощей о зеркале, у дракона с востока хранящемся. Вроде оно в иной мир ведет, да только с межмирьем тот не граничит. Вот и решил взглянуть…
— Сам ты дракон! — зло перебила правая голова. — Тьфу, олух.
Влад вздохнул, припоминая прозвание, произнесенное Волком.
— Ну… лунь, — сказал он неуверенно.
— Лунь… баранки гнунь, — передразнила левая голова. — Скорее всего, сцепился ты с хозяином скрытых сокровищ Фуцанлунем, стерегущим под землей драгоценные камни и металлы да волнующим землю вулканами.
Влад едва удержал рот закрытым: уж насколько Змей Горыныч обычно не имел дел с обитателями восточных земель, а знал о них все равно.
— Мне некто красный противостоял, а потом, в воздухе…
— Тяньлун — небесный дракон, — заявила левая голова, не дослушав. — Охраняет чертоги богов и возит их на колесницах.
— Не знаю никого из них по именам, — признался Влад, — только нет больше Кощея. Улетел он на восток смотреть на зеркало и пропал. Дра… Тя… лу…
— Тялунюнь, — рассмеялась правая голова.
— Не мучайся, — разрешила срединная. Змей Горыныч даже лапой на него махнул с зажатым в когтях черным слоном. — Зови уж всех лунями, бестолочь малолетняя.
— Только драконов не трогай! — подзадорила левая голова.
— Рассказывай, — разрешила срединная.
— Особенно и нечего, — вздохнул Влад. — Полетел я по его следам, но дальше берегов лесного моря меня не пустили.
— Плохо, что Кощей пропал, — произнес Змей Горыныч всеми тремя головами одновременно. — Порядка без него в разы меньше станет, и, не будь помянута, Моревна как бы на Русь не заявилась — беда случится. Что там, в Нави, сейчас?
— Я каждодневно облетаю границы, гляжу за мостом через реку Смородину. Если какое чудище замечаю, бьюсь с ним и вниз скидываю. Хоть и обещала Моревна придержать слуг своих, видать не все ее слушают. А меня не хватит надолго.
— Ну еще бы, — фыркнул Змей Горыныч.
Щеки и шею обдало жаром, Влад прикусил губу, чтобы боль мысли в ясность привела.
— Прав ты, Змей Горыныч, — сказал он ровно, — не сдюжить мне.
— Только я ведь с восточными собратьями дел не имею, — заметила срединная голова. — И в Навь не вхож, поскольку давненько, еще очень и очень до тебя, заключил с Кощеем договор: нет мне хода в его царство, но и он в мои дела не лезет.
Ноги все же подломились, но Влад счел это добрым знаком: припал на колено, руку к груди приложил:
— Помоги, Змей Горыныч, себя не пожалею, отплачу чем попросишь!
 
— Дурак! — припечатал тот. — Что, и перо отдашь?
Влад хватанул ртом воздух, но почти не смог вдохнуть, закашлялся.
— Молчи! — взревел Змей Горыныч, когда Влад все же продышался и собрался ответить. — Под войну меня и Кощея подвести хочешь? Соблазнюсь я, допустим, перо возьму, и попадешь ты ко мне в рабство. Выдержишь на упрямстве одном — в том-то как раз не сомневаюсь. Человечки горазды терпеть, а ты — до мозга костей человек, а пока вообще почти смертный. Да только неужели думаешь, будто Кощей это спустит? Ты его птица, по доброй воле рядом находишься, на плече сидишь и из рук ешь. В полоне такую держать нехорошо; измываться над существом, на волю стремящемся, — зло истинное.
Влад растерянно моргнул: чего-чего, а подобной отповеди точно не ожидал. Жизнь готов был отдать, любые невзгоды вытерпеть, лишь бы Кощея из плена вызволить, а оказалось — не учел самого главного. Еще и миропорядок едва не порушил.
— Ты в шахматы, чай, не играешь? — спросила левая голова.
— Увы, — вздохнул Влад. Как-то не находил он времени для игры этой индийской. Фигуры переставлять научился, но только ради Кощея, который больно любил потешиться.
— Зря. Мог бы сразиться со мной за помощь, — заметила правая голова.
Влад прямо посмотрел на Змея Горыныча (тот очень любил делать вид, будто совмещает в себе три разных личности, но на самом деле был цельным, и обращаться к нему следовало как к единому существу, а не по отдельности к каждой голове) и сказал:
— Я готов!..
— Но, в отличие от россказней людишек глупых, я младенцев не ем, — произнесла срединная голова.
— А зря. Проучить бы не мешало, — фыркнула правая.
— Ты хорошо если хода на два вперед видишь, а я — на девять, и то одной головой, а их у меня аж целых три, — произнес Змей Горыныч. — Со мной и Кощей сладить один раз на третий может, потому даже не надейся.
Влад вздохнул, ниже плеч голову повесил.
— Уходи отсюда подобру-поздорову, — напутствовал его Змей Горыныч, и не имелось у Влада ни повода, дабы задержаться, ни чего-нибудь еще, чтобы ему предложить. Поклонился он низко, развернулся и побрел к выходу из пещеры, за стенку каменную придерживаясь.
Как вниз спускался, а потом и летел, стерлось из памяти. В себя с трудом пришел, лишь увидав под крылами море лесное. Испугался, что спутал направления. Раз не сладил с лунями, теперь на победу и рассчитывать не приходилось: не добили тогда, расправятся сейчас.
Огляделся он как следует — от сердца вмиг отлегло. Распростерлась под ним родная земля и знакомый лес. Вон болото, а по другую сторону роща заповедная уже видна!
Камнем упал Влад на широкий двор — хозяйка аж вскрикнула да руками всплеснула, лукошко с травами из рук выронив, — не рассчитал сил своих, подвели его крылья, но ничего, жив остался, поднялся человеком.
— Что с тобой, соколик?! — всполошилась Яга. — Чай, беда случилась сызнова? — подскочила, руку к себе на плечи закинула, за пояс обхватила да в избу повела. И не вырваться из объятий ее — железные. Только внешне казалась она древней да немощной, захотела бы — любого богатыря в бараний рог скрутила бы.
— Беда, нянюшка, — проронил Влад. — И помочь-то мне некому. Не примут меня люди, да и нечего предпринять им против луней восточных. Нечисть вся меня человеком считает, знать не захочет, пока полный век на земле не отхожу. А сам я — что уж скрывать? — как есть птенец, едва оперившийся: нет во мне ни ума, ни мощи чародейской, силушки тоже не найти, только и могу между мирами летать да с ветром в выси звездной играться.