Унижение России: Брест, Версаль, Мюнхен
А «Спартакусбунд» устроил парад своих сил. 25 декабря — в Рождество — спартаковцы мобилизовали свои силы и прошли мимо Колонны Победы, повернули на Бель-Альянсплац и «взяли штурмом» — просто заполонили редакцию газеты социал-демократов «Форвертс», газеты конкурентов — правых и умеренных эсдеков. Праздник революции вступил в свою силу. Новый номер газеты — под руководством нового коллективного редактора — был напечатан на бумаге красного цвета с таким чарующим слух подлинных революционеров текстом: «Да здравствует дивизион революционных матросов, революционный пролетариат, международная социалистическая мировая революция! Вся власть рабочим и солдатским Советам! Долой правительство Эберта — Шейдемана! Оружие рабочим!»
На следующий день «Форвертс» возвратился к своему обычному политическому курсу, а непосредственным результатом нашествия левых было то, что «Форвертс» стал самым агрессивным их противником, все более жестким и бескомпромиссным. Не было теперь более последовательного противника «Спартака», чем социал-демократический «Форвертс». Теперь его тексты в отношении левых были далеки от умильности. «Предосудительные действия Либкнехта и Розы Люксембург унижают революцию и ставят под угрозу все ее достижения. Эти брутальные звери желают принизить и разрушить при помощи лжи, клеветы и насилия всех, кто осмеливается им противостоять»[443]. Что же тогда говорить о буржуазной «Локаль анцайгер» (оставленной революционерами в ноябре), для нее левые были просто «голодными гиенами».
Рекламные тумбы были заклеены объявлениями на красной бумаге. Стояла холодная погода. Длинные очереди подчеркивали мизерное положение рабочего класса, ставшего главной жертвой мировой войны. В праздничных одеждах рабочие и служащие устремились в рождественские дни к Королевскому замку, широко раскрывая глаза на разрушения в центре столицы. Особое впечатление производила пробоина рядом с балконом, с которого, как хорошо помнили берлинцы, выступал кайзер Вильгельм Второй. Моряки с красными бантами буквально водили экскурсии по местам недавнего боя, по внутренним помещениям, где были взорваны картины и повреждена мебель, где особенно пострадали личные покои бежавшего императора. На полу валялась переписка Вильгельма с британской королевой Викторией.
На улице исчезла граница между торговыми зонами и прежде дисциплинированными гражданскими территориями. Вся эта лоточная торговля проходила на фоне массового дефицита. Даже в самых богатых кварталах продавались шинели, предметы военного быта — ботинки, сигареты, теплые вещи.
Берлин не голодал, но в нем открылись неведомые прежде язвы. К примеру, детская смертность была невероятно высокой, а в город все прибывали бездомные дети. Продуктовая связь между городом и деревней была тоже нарушена. Экономика Германии не погибла, но она испытывала значительные трудности. Механизм правительства не вынес четырех лет войны и ухода кайзера с его прусской кастой. Безработица достигла в январе 1919 г. 6,6 % от всего трудоспособного населения. Под новый, 1919 год в Берлине было 80 тыс. безработных согласно официальным отчетам правительства. Современные историки доводят эту цифру до четверти миллиона[444]. Это была огромная армия. На нее и полагался Карл Либкнехт.
Что ни говори, а немцы извлекли определенный урок из трагедии Александра Керенского. Зимой 1918/19 г. мэрия Берлина не жалела средств, чтобы не привести четверть миллиона индустриальных рабочих в Красную гвардию. Для Эберта в этот критический час не было идеи важнее, чем «хлеб — по возможности, работа — любой ценой». Правительство заставило с не меньшей силой, чем Керенский, работать печатный станок, деньги решали многое. На виду угрозы революции неизбежная инфляция казалась очень малым злом. В первые два с половиной месяца своего существования правительство Эберта выпустило 16,5 млрд. марок без всякого обеспечения. Да и кто мог остановить печатный станок — ведь парламента не существовало. И моряки получили свои марки не потому, что германское правительство перераспределило приоритеты, а потому, что государственный банк напечатал дополнительные искомые суммы[445].
В начале 1919 г. Берлин имел самую высокооплачиваемую в мире массу безработных. Осознает она свои классовые интересы или пойдет по «национально-оберегательному» пути? Ответ на этот вопрос имел, без преувеличения, всемирное значение.
Германской буржуазии хотелось, чтобы самые энергичные прочли многочисленные объявления о наборе в новые вооруженные силы. Полк Рейнгарда рекрутировался в Моабите, полк Супа — на Фазанен-штрассе, полк Гуэльцена — в Потсдаме. Пункты рекрутирования открылись в Деберице и Цоссене. Та армия, что четыре года сражалась со всем миром, исчезала, но возникала новая, основой которой была система «фрайкоров» — свободных воинских объединений.
Эберт намеревался покинуть рейхсканцелярию, переместившись в более безопасное место. Лично он мечтал спрятаться в какой-либо дружеской квартире и отоспаться. Пусть тогда «Спартак» штурмует пустое строение, центр власти ускользнет от него.
Генерал Тренер не страдал от переутомления. Его окружение испытывало в это Рождество определенный подъем — запись в добровольцы шла полным ходом.
А большевики просто отказывались верить, что германские братья по классу откажутся поддержать своих самых горячих и многолетних сторонников. В великом недоумении и испытывая безмерное разочарование, 12 декабря 1918 г. внушительная советская делегация (в которую входили Бухарин, Иоффе, Радек и Раковский), так и не сумев пересечь германскую границу, вынуждена была возвратиться в Москву. Только Радек сумел тайно пробраться в Берлин — здесь он 30 декабря присутствовал при создании в Берлине Коммунистической партии Германии. Немецкие официальные лица определили его миссию как «осуществление совместно с германскими рабочими вооруженной борьбы против Антанты на линии Рейна». На всякий случай 4 января 1919 г. М. Эрцбергер прозондировал отношение Запада — потребовал узнать, согласится ли Антанта принять сдачу Радека и Иоффе в плен западным союзникам в Спа?[446]
Вопрос о власти в Германии вступил в решающую фазу накануне нового, 1919 г. Сценой общенационального по значимости действия стал Берлин, в централизованной и дисциплинированной Германии иначе и быть не могло. Правые силы увидели свой центр в комендатуре на Унтер ден Линден. Отсюда все глаза с величайшей настороженностью смотрели на расположенный через канал Королевский дворец. Отсюда еще не ушли на Марсовы поля (как было обещано) главные среди левых сил — революционные матросы. В здании из красного кирпича — полицайпрезидиуме на Александерплац функционировал второй революционный центр, также надеявшийся только на Королевский замок. Новых союзников левые получили с созданием Германской коммунистической партии (Лига Спартака), чья штаб-квартира располагалась неподалеку — на Фридрих-штрассе. Здесь было немало теоретиков, которые пытались в точности установить, на какой (буржуазной, промежуточной, социалистической) фазе находится германская революция, что и должно продиктовать дальнейшую тактику левых в разворачивающейся революции.
Правительство рейха в растерянности застыло в рейхсканцелярии на Вильгельм-штрассе: достаточно представительно ли оно после ухода независимых социал-демократов? Не пора ли переносить столицу рейха из революционного Берлина в спокойные Веймар или Кассель?
Особенностью Берлина было наличие значительных войск как в столице, так и в округе. В некоторых из казарм популярны были революционные взгляды. Так, в бараках «Майбуг» живы были воспоминания о Ноябрьской революции. Солдаты крепости Шпандау отчетливо выражали свою симпатию по отношению к революционным деятелям Службы общественной безопасности Эйхгорна и к революционным матросам лейтенанта Дорренбаха в Королевском замке. Революционной настроенностью отличались и войска, расквартированные в соседнем Франкфурте-на-Одере. Но жестко противостоящей им силой становились «вольные войска» (Frei Corps), численность которых росла в Потсдаме, Цоссене, Моабите. Враги пролетарской революции вполне могли положиться на эти соединения.