Тепло ли тебе (СИ)

Спустя сто лет, я немного успокоился.
После третьей сотни я сделал вывод, что имя моё просто нигде не было записано…
Но теперь, много веков спустя, контракт использован вновь. Причём с абстрактным приказом! И, поскольку имя, использованное при ритуале, было некогда названо мной же, бежать некуда: если я не смогу исполнить условия договора, имя будет для меня потеряно — вместе со всем могуществом, которое оно мне некогда принесло.
  
Вот такие вот пирожки мировой несправедливости.
Но жаловаться смысла нет, всё так, как есть, и ни один из миров, ваш и наш, не свободен от глупых и усложняющих жизнь правил. Всё, что остаётся мне теперь — пойти и познакомиться со своим подопечным человеком в человеческой же шкуре…
И понадеяться, что моя знаменитая удача не оставит меня вновь.
  
5
 
Её звали Сильви, мою новую договорную подопечную.
Пользуясь привилегиями бестелесного нематериального создания, я проследовал за ней целый день невидимой тенью, бесстрастно рассматривая эмоции, мысли и чувства, механику её тела и запах души…
В итоге, я смог для себя составить некоторую картину.
Сильви была очень истощена ментально.
Я не мог её винить — такая усталость стала бичём этого нового мира, в конечном итоге, постоянной константой, с которой попробуй ещё поборись. Люди пытались, конечно, они вообще молодцы. Но большинство их методов были порождены наукой, которая хороша, когда доходит до дела, но с духом — сложнее, даже если он ходит по улице в мясной оболочке…
Не то чтобы я считал, что это плохо. Ментальная усталость и энергетическое голодание — не худшее, что могло бы случиться, если вы спросите меня. Я ещё помню времена, когда из десяти детей выживало в лучшем случае пять, и даже они считались счастливчиками, если дожили до сорока пяти. Я помню времена, когда люди в большинстве своём не успевали думать об усталости и счастье. Смерть стояла за дверью, постоянная и подлинная главная героиня любой сказки, константа их бытия. Они взрослели быстрее и старели быстрее (те, кто в принципе успевал постареть), они праздновали громко и отчаянно, радуясь тому, что сегодня могут урвать у жестокого, полного опасностей мира ещё один день… Та, прошедшая эпоха была полна многого, но не той серой усталости, что мучает мою подопечную.
Та усталость приходит, когда не можешь найти себя. Невозможно искать себя, когда каждую секунду отчаянно пытаешься выжить; с другой стороны, проще искать себя, когда мир твой полон магии и неразгаданных тайн. Потому, парадоксально, в той, прошлой эпохе с этим было проще, не сложней.
Но теперь, в мире, который покорил железо и покорился ему, в мире победившей науки и Здравого Смысла не осталось магии и тайн. Не для таких, как Сильви — разумных и здравомыслящих людей, уважаемых столпов современного общества, и… Как там, в общем, можно назвать успешных в своей сфере жителей современных офисов, причём тех, что занимают верхние этажи модных нынче зеркальных зданий? Я не знаю.
Меня передёрнуло от мысли обо всём этом железе. Оно встроено в эти здания, как скелет, пронизывает их и жжёт, жжёт, жжёт… Я всё ещё считал, что эту грусть, которая распространилась вокруг, стоило называть железной болезнью, хотя и понимаю, что многие люди со мной не согласились бы.
Люди видят это всё иначе, вполне вероятно, намного правильнее для них; но для нас — о, для нас, неспособных на тоску и усталось, точно знающих своё место в мире, не умеющих предаваться грусти, способных быстро и качественно забывать, — для нас, железо остаётся единственным, что может подобные эмоции с собой принести… У нас, это называется железной тоской. Она приходит, когда кто-то оказывается достаточно долго заточён людьми в ловушку без возможности сбежать. Дух, охваченный ею, болен…
Я задумался, глядя на огромный массив того самого здания, полного отражения и железа: интересно, чувствует ли Сильви себя здесь пленницей? И, если да, то что именно стало клеткой? На этом свете так много вещей, которые можно превратить в ловушку, если очень захотеть..
Я отправил лёгкий импульс в отражения, убеждаясь, что цель моя всё ещё там, в башне отражений, и спустится довольно скоро. Я перепроверил своё человеческое обличье — старая привычка, которая приросла так плотно, что даже теперь, когда я освоил искусство масок в совершенстве, его не обойти и не отнять. Но у меня всё ещё было нужное количество пальцев, и рога или вольчьи зубы не вылезли там, где им было совсем не место.
Я был готов к нашей встрече.
Довольно улыбнувшись, я устроился в кафе, названном в честь меня же (жизнь локального фольклорного персонажа полна ироничных моментов, и, если мне нравится заказывать пихтовый кофе, на котором сливками изображено моё дерево, об этом совершенно никто не должен знать).
Кафе мне нравилось. Я помогал обставлять его… Было это когда, девяносто лет назад? Или уже сто? Незадолго до тех двух ужасных войн, когда стук железа и запах крови уже звучали в мире духов, проблемы уже гноились, предубеждения и ложь поднимали свои уродливые головы, люди отказывались видеть в людях людей — но многим всё казалось, что эта стрела не сорвётся, что катастрофы удастся избежать, что ну не может быть в наш учёный век так…
Все, кто верил в это, ошиблись. К сожалению.
Позже, я понял, что слова эти будут повторяться век за веком. И просвещение, как бы хорошо и полезно оно ни было, не является панацеей от всех болезней. Более того, иногда можно быть даже слишком учёным — как минимум, если пытаться заменить наукой сердце, а свободу заботой о безопасности, это может очень быстро и очень плохо кончиться…
..В любом случае, это кафе я впервые обставлял тогда. С пра-прадедом нынешнего владельца.
С тех пор всё изменилось, разумеется. Но вон тот старый чайник, что воспринимается нынче элементом декора “под старину”, и вон та потемневшая от времени картина, и вот эти вот старые ложечки… Будучи бессмертным духом, ты видишь историю совсем иначе, чем делают то люди.
Для (большинства) людей, история принадлежит книгам, и пыльным архивам, и скучным лекциям о великом и мёртвом. Но для меня, живущего с этим городком столетие за столетием, очень мало значения имеют всякие великие события и люди, которые вершили… Что бы они там в общем ни вершили, ну.
Я помню историю вкусами и запахами, музыкой и тишиной, тканями, модными в том сезоне, когда родилась бабушка вон той официантки, и мастерами, которым ты помогал строить лет двести назад вон тот домик на углу. Для меня история живая, бытовая и очень реальная, она дышит и живёт на этих улицах, наслаиваясь и расстилаясь под ногами, порождая настоящее паутиной связей и повторений, порой грустных, а порой и…
— Только не говори, что у тебя опять минутка меланхолии. Ты понимаешь, я надеюсь, что в исполнении существа твоего калибра это уже почти что неприлично?
О. Он пришёл.
Столько лет, и я никогда не перестану удивляться, как существо вроде него, кричащее о своей злобности всем, желающим слушать, ухитряется проявлять столько привязанности к тем нескольким, кого он однажды счёл своими. Я никогда не пойму этого, возможно, даже не стану пытаться.
Да, когда-то я поделился силой с более молодым духом плюща и тиса, когда тот был ослаблен зимой и железом; но я никогда ничего не просил и не ждал в ответ. Я сделал бы это для кого угодно из братьев и сестёр, к тому же, это практически ничего мне не стоило… Но каким-то образом для него, даже спустя множество лет, это остаётся поводом для верности и заботы, граничащей с одержимостью.
  
Впрочем, все его эмоции граничат с одержимостью. В этом, он самый что ни на есть типичный ши.
— Иво, — склонил голову с улыбкой я, — мне казалось, что ты в наши дни редко возвращаешься в нашу сонную глушь… И ещё реже — без компании.
— Грязные инсинуации, — усмехнулся он, — я всегда рад прогулке обратно к корням. Особенно когда есть хороший повод. Должен же я был рано или поздно навестить твой фестиваль снова, тебе не кажется?