Тепло ли тебе (СИ)

Именно потому я никогда не позволю ему этого сделать.
В конечном итоге, то был мой выбор — дать людям моё имя и власть надо мной. Я, как и глупый морской дух, привязался к людям слишком сильно. Даже если, в отличие от упомянутого морского духа, сделал это не из эгоистично-одержимых соображений, это не меняет простой и понятной истины: за последствия отвечать только мне.
— Ты не можешь всерьёз рисковать самим своим существованием из-за чьего-то каприза! — вот теперь он по-настоящему злится.
  
Злиться от страха? Как по-человечески, братец-тис… Впрочем, стоило ожидать, что мир людей врастёт в тебя так же, как ты в него — медленно, но неотвратимо.
— Я запрещаю тебе вмешиваться в эту сделку, — сказал я твёрдо, придавая словам остроту и вес. — Это — между мной и человеком. Я разберусь сам.
По его лицу скользнула тень.
— Ты не разберёшься, — сказал он. — У тебя нет определённого приказа, придётся постоянно находиться рядом. Ты слишком добр, и с людьми так нельзя. Нам нельзя, по крайней мере. Начнётся энергообмен, ты привяжешься, и это только ещё больше осложнит и без того дурацкую ситуацию…
“Это то, что случилось с тобой?” — хотел спросить я, но вовремя прикусил язык. Я жить ещё хочу, спасибо большое. Да и опять же…
Понятное дело, мы привязываемся. Понятное дело, редко кончается хорошо. Глупая морская девица — не исключение.
Даже если отбросить очевидные типы проблем, вроде очень часто встречающихся предательств, вольных или невольных, человеческий век для нас — не минута, конечно, но всё ещё очень мало… Но действительно ли это значит, что привязываться не стоит?
— Всё будет как будет, — повторил я. — Правила этой игры написаны не просто так.
— Она поставила твоё существование под угрозу ради глупости…
— Она не знала об этом. Для неё, как для многих, это просто развлечение, не имеющее последствий. Они не верят, что мы существуем, помнишь? Им не позволено верить, не всерьёз, по крайней мере. И у этого явления, как у вообще всего, есть две стороны.
— Но…
— Спасибо, братец-тис. Хватит глупостей; я заказал тебе кофе имени меня. Если уж пришёл, оцени! А я пошёл.
И я действительно пошёл, на ходу совершенствуя обличье, и встал перед ней с улыбкой до ушей.
— Девушка, — сказал я, — вы готовы к главной встрече в вашей жизни?
Она, предсказуемо, сделала шаг в сторону и окинула меня полным сомнения взглядом.
— Нет, не готова, — отрезала она.
— Жаль, — улыбнулся я ещё шире. — Готова или нет, я пришёл!
  
6
 
Она убежала от меня, предсказуемо.
Ну то есть, ушла, поджав губы, бросая на странного меня подозрительно-раздражённые взгляды. Я не ждал ничего другого; с её точки зрения, я наверняка выглядел, как постоянный читатель книги “Пикап для чайников и кофейников, новое издание”. Я не собирался разубеждать, разумеется.
Люди вообще в этом плане смешные. Говорить им правду — лучший способ врать.
Я бросил взгляд на кофейню, но братца-тиса там, разумеется, уже не было: только пустая чашка из-под кофе и узор плюща на окне. Я подумал о том, что в отношениях людей и духов всегда было слишком много обоюдного, вполне объяснимого для обеих сторон, страха. Но он никогда не будет самой сильной эмоцией, не должен быть. Времена, когда побеждает страх — самые тёмные времена; души, где господствует страх — самые печальные, самые опасные и уязвимые души.
Не зря страх назван нами одним из трёх великих ядов, которые могут в итоге уничтожить кого угодно.
“Не бойся”, — говорят каменные аватары великих божеств с восточных земель.
“Не бойся”, — просит любое честное божественное откровение.
Потому что, какой ужас бы ни внушали подлинные, нерафинированные чудеса, самое лучшее, что могут для них (и для себя) сделать люди — не бояться.
Это сложнее, чем кажется. О, это очень сложно. Но и без этого никак.
Только вот, что бы там ни говорили об этом другие ши, для нас это правило тоже актуальней некуда. Просто нам не нравится этого признавать, говорить вслух, даже шептать там, где нити мироздания могут услышать. Нам нравится думать, что страх — это что-то, что только для людей, но мы всё ещё боимся.
Мы боимся железа, и угасающего сознания, и нового мира, завоёвываюшего всё больше территорий, и потерять имя, и оказаться в чужой власти, и человеческой жадности… Мы боимся, и этот страх порождает уродливые тени.
Мы боимся, и это делает нас не хуже и не лучше людей.
Я посмотрел на фреску, изображающую старого доброго меня, на площадь, что готовится к фестивалю, и подумал: да, люди порой имеют над нами огромную власть. Да, они используют её играючи, как что-то неважное, весёлое, мимолётное. Да, я могу перестать существовать из-за чужого каприза.
Но у всего есть цена. И, стоя посреди этой полной жизни и цвета площади, названной в мою честь, я подумал, что оно того, возможно, всё же стоило.
И продолжает стоить.
* * *
Я ей приснился, разумеется.
Чары — странный предмет, они никогда не мгновенны, и нам нужно время, чтобы их сплести. Когда его предостаточно, где лучше сделать это, если не во сне?
Театр её сновидений сер, как это обычно случается с теми, кто поражён болезнью железа. Каковы бы ни были покровительствующие ей силы, они больше не дотягивались в её сновидения. Всё, что посещало их — серость, повторяющиеся паттерны бессмысленной суеты и мелкие хищные твари, слетевшиеся на запах вкусно пахнущего, слабо защищённого духа. Девочка ощущалась, как то самое раненное животное, чью кровь в разные стороны несёт поток воды. В этом смысле мир духов не так уж и отличается от мира людей.
Одна из упомянутых хищных тварей, попеременно натягивающая на себя обличье то особо проблемного клиента, то родителей жертвы, разожралась настолько, что имела даже наглость оскалить на меня зубы. Я основательно опихтел от такого жизненного поворота (то есть, превратился в дерево, как часто делаю в чужих снах, когда злюсь), пустил в разные стороны корни, оплёл обнаглевшую тварь и утащил под землю, переваривать. Не то чтобы энергия у неё была хоть немного вкусной (для нас, все эти мелкие ментальные энерговампиры — гадость гадостью), но среди таких существ сожрать кого-то — самый действенный способ сделать заявление. Этот язык они обычно понимают; так случилось и в этот раз.
Завидев и полностью осознав, что территория занята, вся мелкая шушера разбежалась в разные стороны, сверкая пятками, пока я ещё кого не решил сожрать. Довольный этими обстоятельствами, я раскинул ветки, заменяя надоевшую серость приятной, бархатной тьмой зимней ночи, заставляя снежинки падать сверху, сверкая звёздами, укутывая сонную копию моей рощи в тёплое, мягкое снежное одеяло…
— Мне нужна лопата, — сказала она.
Её сонный аватар, облачённый в постоянно меняющееся подобие пижамы, выглядел очень забавно посреди созданного мной пейзажа.
— И зачем тебе лопата? — уточнил я, возникая за её спиной в своём условно-подлинном обличье — невысоким молодым мужчиной с острыми ушами наподобие звериных, рогами на голове, в венце из остролиста, вереска и пихтовых ветвей.
Увидь она нечто подобное в жизни, наверняка или посчитала бы гримом, или испугалась бы до мокрых штанишек. Но сон на то и сон, что там одновременно всё проще и сложнее.
— Лопата — чтобы разгребать завалы, — сказала она, кивнув на сугробы. — Смотри, какой беспорядок!
Ну, по меркам сновидения, не самое нелогичное, что мне доводилось слышать.
— Эти завалы можно не разгребать, — сказал я ей. — Это просто снег. Он растает к весне.
  
— Все завалы нужно разгребать! — сообщила она с упрямством типичного трудоголика из техногенного мира.
Я хмыкнул.
— Ты не поверишь, но иногда можно просто посидеть и подождать, пока они растаят к весне. Снег — это просто снег, поняла?
Она упрямо нахмурилась.
Снег сделал попытку превратиться в документы, но я бдел и вовремя остановил процесс: никаких бумаг на моей смене. Просто нет. Я от них чешусь.