Правильный ход (ЛП)

— Он продолжал кричать и плакать, и я действительно думаю, что он ненавидит меня, и ты ненавидел меня, когда я впервые попала сюда, и я просто знаю, что вам обоим понравится эта рыжая.
О чем, черт возьми, она говорит?
Из ее закрытых глаз капает еще больше слез, и я вытираю их, напоминая себе не устраивать ей разнос завтра, когда мы оба немного выспимся. Зная Миллер, она съежится при напоминании о том, что была такой уязвимой.
Но мне это нравится. Хочет она признавать это или нет, Миллер, как минимум, привязана к моему сыну. Я не могу сказать ей, сколько раз я срывался из-за беспокойства о том, что делаю недостаточно, и я не понаслышке знаю, что так реагируешь только если тебе не все равно.
— Это была не твоя вина. Он капризный, когда болеет, и по какой-то причине я единственный, кто может его успокоить. Так было всегда.
Мой брат, сидящий впереди нас, выглядывает в щель между сиденьями. — Он прав. Однажды я был няней, пока Кай был на благотворительном концерте, и мне пришлось войти в абсолютно тихий зал во время соло скрипача, потому что Макс собирался заставить меня оглохнуть от его воплей, но, конечно, с ним было все в порядке, когда он увидел Кая.
— Перестань подслушивать, маленькая задница.
Он игнорирует меня с озорной улыбкой. — Миллер, ты прекрасна.
— Заткнись, Исайя. Отвернись и забудь все, что только что услышал.
Я пытаюсь сдержаться, но не могу удержаться от беззвучного смеха.
Исайя ловит мой взгляд, понимающе улыбаясь, прежде чем снова поворачивается вперед. Что он знает или почему так на меня смотрит? Ни хрена не понимаю.
— Миллер, — шепчу я. — Если тебе так грустно, у меня есть плечо, на которое ты могла бы опереться ногами.
Она хихикает. Да, хихикает. Это восхитительно, и я бы никогда не позволил ей поймать себя на том, что называю ее так вслух.
— Эй, это у меня грязные шутки.
Ее улыбка снова исчезает, а по щекам продолжают стекать слезы. — Я просто устал, а ты был расстроен из-за меня после игры.
Выдыхая, я откидываю голову назад. — Я не был расстроен, только не из-за тебя. Я играл дерьмово. Пресса не переставала задавать вопросы, а затем идти разговаривать с фанатами. Я устал, и я так же знал что вы устали. Я хотел дать тебе передышку. Я не хотел вымещать это на тебе или заставлять чувствовать, что это твоя вина.
Проводя рукой по ее волосам, я возвращаю ее голову к своему плечу. — И ты знаешь, что он любит тебя?
Когда она поднимает на меня взгляд, глаза Миллер становятся еще более ярко-зелеными из-за красного оттенка, который их окружает.
— Я никогда не видел его таким влюбленным.
Это происходит с нами обоими.
— Ты так думаешь?
Я хихикаю. — Да, Миллс. Он вырубился и пускает слюни на твой комбинезон. Я думаю, можно с уверенностью сказать, что он влюблен.
Она на мгновение опускает взгляд, проводя рукой по его темным волосам. — Хорошо. Шмыгая носом, она берет себя в руки. — Ты собираешься завтра смеяться надо мной за то, что я слишком устала плакать?
— О, конечно.
Она слегка смеется, возвращая себе часть того духа, который делает ее той, кто она есть, прежде чем снова уткнуться носом в мое плечо.
— Спасибо тебе, — шепчу я. — Я знаю, что говорю это не часто, но ему так хорошо с тобой.
— Ты думаешь, я лучше, чем та женщина-педиатр со всеми этими кардиганами?
Сбитый с толку, я наклоняюсь, чтобы получше рассмотреть ее. — Педиатр Макса — мужчина, и я не думаю, что ему нравятся кардиганы.
— Рыжеволосая. — Миллер зевает. — Та, которая дала тебе свой номер после игры. Как ты думаешь, она понравится Максу?
Ломая голову, я ищу, что бы собрать пазл воедино. Кардиганы. Врач. Номер телефона.
Номер телефона… рыжеволосой женщины, которая сунула мне листок бумаги после игры? Я предположил, что это номер ее телефона, но не проверил, прежде чем выбросить его в мусорное ведро возле автобуса.
— Миллер Монтгомери. Ухмылка расплывается. — Ты ревнуешь?
Она качает головой, говоря мне "нет".
— Ах ты маленькая лгунья.
 
— Ш-ш-ш, — шепчет она, прижимаясь к моей груди. — Я сплю.
Я не могу сдержать улыбку, расползающуюся по моим губам. Миллер Монтгомери ревнует, и это чувство противоположно всяким правилам и условиям.
После двух часов ночи, когда я вхожу в свой гостиничный номер в Сан-Франциско. Макс, слава Богу, проспал весь полет, ни разу не проснувшись ни по дороге на автобусе в отель, ни пока я устанавливала его кроватку в нашем номере. Что касается меня, то я ненавижу перелеты с эффектом "красных глаз", и команда изменила наше расписание поездок, чтобы избежать их в этом сезоне; однако иногда у нас нет выбора и приходится добираться до следующего города.
Почистив зубы, я плюхаюсь на кровать, совершенно опустошенный за последние несколько дней.
Но по другую сторону этой стены от меня есть женщина, которая не менее измучена, и я не могу перестать думать о том, как она была расстроена из-за того, что считала себя недостаточно хорошей для Макса. Это не то, о чем вы беспокоитесь, если вы “просто проходите мимо”.
Снимая телефон с зарядного устройства, я отправляю ей сообщение.
Я: Ты в порядке?
Проходит минута, прежде чем она отвечает.
Миллс: Да, теперь я в порядке.
Я: Хорошо. Итак, что на тебе надето?
Я слышу ее смех через стену.
Миллс: Разве тебе не хотелось бы узнать.
Я: Я бы так и сделал. Вот почему я спросил.
Она присылает мне свою фотографию в постели, полностью прикрытая с головы до ног. Толстовка безразмерного размера, мешковатые спортивные штаны, которые, как мне кажется, могли бы быть моими, блестящая от ее ночного ухода кожа. Явно готова ко сну, и, Боже, как я хочу быть там, рядом с ней.
Я: Если я тебя кое о чем спрошу, ты скажешь мне правду?
Миллс: Ну, у меня нет привычки лгать тебе, так что дерзай.
Я: Почему ты расстроилась из-за Макса?
Наступает долгая пауза, прежде чем я получаю ответ.
Миллс: Я не уверена. Я просто хотела помочь ему. Чтобы ему было хорошо, я думаю.
Я: Это потому, что ты любишь его?
Миллс: Да. Я действительно люблю твоего сына.
И она думает, что не влюбляется, хотя уже сделала это один раз этим летом.
Я: Могу я задать тебе еще один вопрос?
Миллс: Дерзай.
Я: Ты ревновала сегодня вечером?
На экране появляются и исчезают три серые точки, повторяя этот рисунок еще пару раз.
Наконец, она отвечает.
Миллс: Да.
Я: Почему?
Миллс: Ты бы поверил мне, если бы я сказала, что не уверена? Я никогда раньше не ревновала. Я никогда ни о ком не заботилась настолько, чтобы делать это.
Я: Но мы тебе небезразличны?
Я слишком большой трус, чтобы спрашивать только про себя. По крайней мере, если я припишу туда Макс, я знаю, что она не сможет полностью сказать "нет".
Миллс: Больше, чем я думала, что способна.
Черт, мое сердце, кажется, вот-вот вырвется из груди. Я хочу выбить дверь между нашими комнатами и затащить ее в свою постель, позволить себе поверить, что она моя не только на лето. Но Миллер установила эти правила, так что ей придется быть той, кто их нарушит.
Прежде чем я успеваю ответить, Макс начинает шевелиться, и вскоре после этого его крик начинает наполнять комнату.
Я быстро встаю с кровати. Иногда я позволяю ему выплакаться, пока он снова не заснет. То, что он болен, не относится к таким случаям.
— Иди сюда.
Я вытаскиваю его из кроватки, когда его вопль становится громче. — Шшш. Все в порядке, приятель. Я держу тебя.
Подпрыгивая на носках, я шагаю рядом с ним.
Он плачет, когда я обнимаю его. Моя рука пульсирует после вечерней игры, но если я опущу его, никто из нас не сможет уснуть, в том числе и наши соседи, которые находятся за этими тонкими стенами. Итак, я прохаживаюсь по комнате. Я укачиваю его, потирая спину, пока его пронзительный плач не переходит в сопение, пока он пытается найти удобное положение у меня на плече.