Правильный ход (ЛП)

Ее дразнящий тон тут же меняется. — О Боже, мне так жаль. Я не имела в виду…
— Она жива. Ее просто нет рядом.
Я физически вижу, как ее охватывает облегчение. — О, ну что ж, это хорошо. Я имею в виду, что это не хорошо. Или, может быть, это хорошо? Кто я такая, чтобы говорить? Черт возьми, этот лифт тянется вечно. Она прикрывает рот ладонью, ее глаза метаются к Максу. — Я имею в виду… — Она немного растерялась. — Он же не повторит это?
Это заставляет меня усмехнуться.
Она немного смягчается. — Он действительно улыбается.
— Он улыбается намного больше, когда его не обсуждает незнакомка в лифте, которая первым делом после пробуждения пьет пиво в двойном фистинге.
— Может, она вообще не ложилась спать.
Еще одно небрежное пожатие плечами
Боже милостивый.
— Может, ей стоит перестать говорить о себе в третьем лице.
Наконец лифт открывается на нужном ей этаже.
— Может быть, ему стоит время от времени расслабляться. У него симпатичный зад, а улыбка еще милее, когда он ее показывает. Она протягивает мне свою «Корону», прежде чем допить остальное и выйти из лифта. — Спасибо, что подвез, папочка. Это было… интересно.
Да, так оно и было.
Глава 2
Миллер
Я люблю масло. Представьте себя человеком, создавшим величайший Божий дар человечеству. Я могла бы расцеловать их за это открытие. С хлебом? Совершенство. Растопленный на печеном картофеле? Посланный небесами. Или мое любимое блюдо, масло в моем знаменитом шоколадном печенье.
Теперь вы можете подумать, что все печенье с шоколадной крошкой одинаковые. Неправильно. Совершенно неправильно. Я могла бы быть известной по всей стране своей способностью наладить неэффективную десертную программу ресторана, претендующего на мишленовскую звезду, но я бы хотела чтобы один из этих модных ресторанов сказал “к черту все” и позволил мне испечь им это чертово печенье с шоколадной крошкой для их меню.
Они распродавали их все. Каждый вечер.
Но даже если бы они позволили мне пофантазировать на подобную тему, этот рецепт — мой. Я поделюсь своим творчеством, советами и техниками. Черт возьми, я даже создам свежее и вдохновляющее десертное меню для ресторана, в котором есть список ожидания на год. Но классические рецепты, те, которые я оттачивала последние пятнадцать лет, те, от которых ваше тело тает, как только сахар касается вашего языка, напоминая вам о доме, — знайте, это мои рецепты.
В любом случае, никто не просит их. Это не то, чем я известна
Но я совершенно уверена, что единственное, чем я буду известна, — это психическое расстройство, которое у меня вот-вот случится посреди этой кухни в Майами, просто потому, что за последние три недели я не смогла приготовить ни одного нового десерта.
— Монтгомери, — зовет один из поваров. Он, по какой-то причине, не считает нужным называть меня по титулу, поэтому я не утруждаю себя тем, чтоб запомнить его э
имя. — Ты пойдешь с нами куда-нибудь сегодня после смены?
Я не смотрю на него, пока убираю со своего рабочего места и молюсь, чтобы суфле в духовке дошло до конца и не подгорело. — Полагаю, ты забыл, что моя должность «шеф-повар», — говорю я через плечо.
— Милая. Ты просто выпекаешь пирожное. Я не стану называть тебя шеф-поваром.
Как будто время остановилось, вся кухня замолкает, каждый повар застывает со своими инструментам в руках.
Давненько я не видела такого неуважения по отношению к себе и своей профессии. Я молода, мне всего двадцать пять, и порой не легко стоять на кухне среди взрослых, как правило, мужчин, и говорить им что они делают не так. Но последние пару лет я усердно работала, для того чтоб у меня была репутация и соответствующие уважение.
Три недели назад я получила премию Джеймса Бирда, высшую награду в моей отрасли, и с тех пор, как меня назвали «Выдающийся шеф-кондитер года» мои консультационные услуги были забронированы. Сейчас у меня трехлетний тур по кухням всего мира в которых я проведу сезон, включая эту поездку в Майами. Я разрабатываю для них десертную карту и даю шанс на получение звезды Мишлен.
 
Так что да, я заслужила звание шеф-повара.
— Ты идешь, Монтгомери? — он начинает снова. — Я угощу тебя пивом или еще чем-нибудь с зонтиком, что тебе, наверное, понравится. Что-нибудь сладкое и розовое.
То, что он не замечает того факта, что его коллеги молча умоляют его заткнуться, выше моего понимания.
— Я знаю кое-что еще сладкое и розовое, я бы не отказался угостить тебя и этим.
Он всего лишь пытается вывести меня из себя, разозлить единственную девушку, работающую на кухне, но он не стоит моего времени. И, к счастью для него, мой таймер подает звуковой сигнал, возвращая мое внимание к работе.
Открываю дверцу духовки, и меня встречает пылающий жар и еще одно подрумяненное суфле.
Премия Джеймса Бирда — всего лишь лист бумаги, но каким-то образом ее тяжесть раздавила меня. Я должна быть благодарна что получила награду, к которой большинство шеф-поваров стремятся всю свою жизнь, но единственное, что я чувствовала после победы, — это непосильное давление, из-за которого у меня помутилось в голове на столько, что теперь я не могу создать ничего нового.
Я никому не говорила, что у меня проблемы. Мне слишком стыдно признаться в этом. Все взгляды прикованы ко мне больше, чем когда-либо прежде, и я не могу облажаться. Я уверенна, что когда через два месяца, я появлюсь на обложке осеннего выпуска журнала Food & Wine, единственное, что будет сказано в статье, — это то, как грустно критикам видеть, что еще один новый талант не смог реализовать свой потенциал.
У меня больше нет сил это выносить. Как ни стыдно признавать, прямо сейчас я не могу справиться с давлением. Это просто небольшое выгорание, творческая колея. Как творческий кризис для шеф-кондитера. Это пройдет, но, черт возьми, уж точно не пройдет, пока я работаю на чужой кухне с надеждой научить других своему ремеслу.
Стоя спиной к персоналу, чтобы они не увидели мой очередной прокол, я ставлю формочку для суфле на стойку, и как только я это делаю, чья-то рука ложится мне на талию, каждый волосок на моей шее встает дыбом в тревоге.
— У тебя здесь еще два месяца, Монтгомери, и я знаю хороший способ скоротать время. Способ понравиться местному персоналу. Горячее дыхание повара касается моего затылка.
— Убери от меня свои руки, — холодно говорю я.
Его кончики пальцев впиваются в мою талию, и я чувствую, какие они мозолистые. Мне нужно убраться подальше от этого мужчины и этой кухни. Мне нужно сбежать с каждой кухни.
— Тебе, должно быть, одиноко, путешествовать по стране таким образом. Держу пари что в каждом городе, который ты посещаешь, у тебя есть друг, который согреет твое тело в твоем маленьком фургончике.
Его ладонь скользит вниз по моей пояснице, направляясь к моей заднице. Я хватаю его за запястье, поворачиваюсь всем телом и бью коленом по яйцам, сильно и без малейшего колебания.
В тот же миг у него подгибаются ноги и он падает на пол от боли, издавая жалобный стон.
— Я же сказала тебе, убрать от меня свои гребаные руки.
Персонал молчит, позволяя крикам своего коллеги эхом отражаться от приборов из нержавеющей стали, пока он остается согнутым пополам. Часть меня хочет сделать какой-нибудь комментарий относительно того, как мало ощущался его член на моем колене, но его действия показали, что он уже переоценивает себя.
— О, да ладно тебе, — говорю я, расстегивая пальто шеф-повара. — Поднимайся с пола. Ты выглядишь слишком жалко.
— Кертис.
Джаред, шеф-повар, в шоке заворачивает за угол, уставившись на своего развалившегося на полу повара. — Ты уволен. Вставай на хрен и убирайся с моей кухни.
Кертис, как я узнал его имя, продолжает держаться за яйца и кататься по земле.
— Шеф-повар Монтгомери.
Джаред поворачивается ко мне. — Я очень сожалею о его поведении. Это совершенно неприемлемо. Я обещаю вам, что это не та культура, которую я здесь пропагандирую.