По закону гор (СИ)

Сильная рука обхватила ее предплечье, резко отдернув назад. Янина потеряла равновесие и с размаху врезалась во что-то твердое и теплое.
В его грудь.
Она врезалась в самого Касьяна…
Точнее, это он ее дернул… На себя.
Воздух с силой вылетел из ее легких, дыхание сжалось в груди в тугой, болезненный комок. От неожиданности в глазах потемнело. От него пахло свежей мятой геля для душа, но под этим чувствовался иной, дикий, животный запах. Запах его кожи, его пота, его гнева или чего-то еще, что она не могла определить.
  
Жар опалил Янину с головы до ног, будто ее окунули в раскаленную воду. Она почувствовала каждую мышцу его торса, каждую каплю влаги на его коже через тонкую ткань своей майки. Сердце заколотилось, готовое вырваться из груди.
– Касьян…Ты чего…
Ее голос прозвучал слабо, задыхающеся, больше похоже на стон.
И далее:
– Ничего.
Она как предчувствовала. Как будто где-то в глубине души, в самых потаенных уголках, уже знала, что их встреча в этой тьме, в коридоре, не закончится просто так.
Что эта ночь, эта темнота, эта случайная встреча не может разрешиться тихим уходом в свои комнаты. Между ними натянулась струна, и Касьян ее оборвал.
Его вторая рука впилась ей в плечо. Он резко, почти грубо развернул ее к себе. В его темных глазах бушевала буря.
Ее Янина успела заметить. Смесь ярости и какого-то отчаяния, что ли. Жажды… Или она стрессанула и у нее разыгралось воображение?
Она видела то, чего и в помине не было? Не могло быть…
В глазах Терлоева не было ни капли привычной холодности или отстраненности. Это был взгляд человека, сорвавшегося с цепи.
Что, черт побери, происходит… Что…
Прежде чем Янина успела что-то понять, сказать, воспротивиться, его руки охватили ее лицо. Горячие ладони прижались к ее щекам, большие пальцы уперлись в виски, почти болезненно фиксируя ее, лишая возможности отвернуться, убежать. Он склонился к ней, и его горячее дыхание обожгло ее губы.
А дальше он ее поцеловал.
Его губы действовали жестко. Смело. Они атаковали Янину. Захватывали. Поглощали.
Касьян целовал ее жадно, властно, почти жестоко, его губы жгли ее, его язык требовал подчинения, вторгаясь в ее пространство. Забирая ее себе. Он пил ее, как умирающий от жажды, заставляя отвечать на эту бурю, на этот пожар.
Янина застыла в оцепенении.
Ее разум отказывался верить в происходящее.
Мир сузился до этого темного холла, до жара его тела, до вкуса его гнева и отчаяния на ее губах, до грубых пальцев, впившихся в ее кожу.
Она не сопротивлялась. Не могла.
Шок и какой-то первобытный, всепоглощающий ужас смешались с чем-то еще. Острым, запретным, пугающе сладким. Ее тело предательски отозвалось на эту ярость дрожью, ее собственные губы под его натиском разомкнулись, и она, к своему ужасу, ответила.
Их языки столкнулись. Грубо, властно, без спроса.
Его вторжение было самым что ни на есть настоящим захватом. Вкус его был мятно-горьким, горячим, чужим и в то же время до жути притягательным.
В нем чувствовалась вся ярость, все напряжение, копившееся в нем, и теперь оно обрушилось на нее, сметая все преграды.
На мгновение сознание Янины поплыло, захлестнутое этой лавиной ощущений. Тепло разлилось по жилам, спутав все мысли, погасив первоначальный испуг и заменив его чем-то темным, пугающим и сладким.
Но первой пришла в себя все-таки Янина. Инстинкт самосохранения громче оглушительного гула в ушах просигналил об опасности.
Она почувствовала, как изменилось его тело, прижатое к ней. Напряжение в нем стало иным, более острым, более... целенаправленным.
Он возбудился!
А учитывая, что на них минимум одежды – ее тонкая майка и его голый торс, легкие шорты и низко сидящие на бедрах штаны, – эта близость из неловкой превратилась в откровенно опасную.
Она чувствовала каждым нервом его мышечный рельеф, жар кожи, исходящую от него мощную животную энергию.
В голове у нее загорелись красные огни тревоги. Это зашло слишком далеко. Это было уже не про испуг и не про случайность. Это было про нечто иное, темное, чего она боялась и к чему не была готова.
– Пусти ты, – прохрипела Янина, кое-как отводя лицо.
Его руки по-прежнему держали его.
Огни в голове выли уже сиреной…
Она начала вырываться, извиваться в железной хватке Касьяна, отталкиваясь ладонями от его мокрой груди.
– Касьян, пусти!..
Ей кое-как удалось оттолкнуть его, сделать шаг назад, вырваться из плена его рук и губ.
Ее губы горели. Они припухли от грубоватого поцелуя, дыхание перехватывало. Она отпрянула, и взгляд ее тотчас напоролся на него.
И все внутри нее оборвалось.
Она сталкивалась уже с чем-то подобным…
Нет… Нет-нет… Пожалуйста…
Они же одни в доме…
Одни!
Янина мотнула головой.
– Ты не посмеешь…
Она выставила руку вперед.
А позади лестница…
Янина сто процентов на ней споткнется. Ну убежит она наверх, а дальше что? Через окно на улицу? И куда?..
Касьян стоял, дыша тяжело и прерывисто. Его грудная клетка с шумом поднималась и опускалась.
Его скулы были напряжены до предела, желваки на них дергались в такт бешеному пульсу. Вся его фигура, могучая и полуобнаженная, излучала такую мощную сконцентрированную агрессию, что стало физически страшно.
Он смотрел на нее так, будто готов был…
Сделать что?
– П-шла, – процедил он сквозь стиснутые зубы. Слово вырвалось хрипло, с трудом, будто его выворачивало наружу. – К себе.
Дважды повторять не пришлось. Янина понеслась наверх, сверкая пятками.
Придурок! Как есть придурок…
Большой. Злой. И неадекватный.
Тогда почему обида все сильнее сжимала горло? Давила…
  
глава 9
 
ГЛАВА 9
Он придурок.
Причем конченый.
Он не просто набросился на Янинку. Он напугал ее.
И этот испуг на ее лице теперь стоял перед ним, чернее самой темноты в том проклятом коридоре.
Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых плескался чистый животный ужас. И этот взгляд жег его теперь изнутри, как раскаленная кочерга.
Касьян рухнул на кровать. Спокойно, брат… Все поправимо. Правда же?
В конце концов, ничего криминального не произошло. Ну почти.
Касьян вернулся домой со сборов. А дома тишина. Ну чего уж там, бывает. Час-то поздний. Башка трещала, он откровенно плохо соображал. Еще тренер на него наорал.
А потом Михалыч и вовсе отозвал и посоветовал хорошо подумать, куда Касьян двигаться дальше будет. Хирургия и профессиональный спорт – вещи малосовместимые.
А то Касьян не знал! Он уже несколько лет руки берег, а что толку… Дурь куда-то девать надо было.
В универе пару раз не допускали до практики. Как допустить, если костяшки сбиты.
Хирург, мать вашу.
Отец, услышав от него это ругательство, молча втащил бы. Ругаться можно, иногда даже нужно, но по определенному формату.
Поэтому домой Касьян приехал в полном раздрае.
Со всех сторон какая-то херня происходит.
Вошел в дом, скинул кроссы, поднялся к себе.
Встал под контрастный душ. Сколько стоял – не помнил. Но, кажется, долго. Потому что в какой-то момент мерзнуть начал. Стуча зубами, не вытираясь, Касьян рухнул на кровать и выключил свет.
Он любил темноту. Иногда свет мешал думать.
Сколько Касьян так лежал, он не помнил. Но в какой-то момент понял, что что-то не так. Вот не так, и все тут. Решил спуститься вниз, проверить.
Ага, спустился называется. Свет рубануло на кухне.
Он там и остался. Сел на стул и продолжил сидеть в темноте.
Ну а чего… Хорошо же думалось.
Часы вон тикали. И стук сердца тоже им под стать. Только не тикал. А оглушал.
  
На самом деле, Михалыч прав. С профессиональным спортом пора завязывать. Будет тренироваться на уровне любителей.
Его корежило от другого. Он же домой рвался.