Оторва. Книга седьмая (СИ)

Перепрыгнуть топлива не хватало, а вот нырнуть под облака и пройти, пусть под проливным дождём, было возможно, если спуститься на тысячу метров или девятьсот. Увидеть визуально полосу, и дождь не дождь, а самолёт должен был выдержать посадку. Единственная проблема — я не знала, успели ли построить вторую ВПП или нет. Вероятнее всего, в 77-м году была только одна, а она располагалась почти идеально с юга на север, с азимутом всего градусов 20. И значит, ветер должен бить в самолёт под 45 градусов в морду, что было совсем не айс. В принципе, самолёт и так потряхивало с этого направления.
  
Скорость для посадки была большая, но мы спускались к земле против ветра, и я надеялась, что путевая будет гораздо ниже. Если вертикальная — футов 300, а горизонтальная — 320–330, это будет жёсткая посадка, но самолёт не должен был развалиться.
Я изначально отклонилась южнее, а теперь вывела самолёт на курс 320 и шла против ветра.
— Высота 2000, скорость 470, — сообщил Виталик. — Мы идём прямо на грозу, смотри, какая чернота впереди!
Хорошо хоть все остальные в салоне приумолкли.
До этой черноты мы должны были спуститься на 1000 метров и разглядеть огни аэродрома. Обязаны были. К тому же Виталик мне сообщал приборную скорость, а не путевую.
Рацию я отрубила ещё по одной причине: не желала разговаривать с вояками. И, как мне казалось, в 77 году в гражданской авиации не было ещё специалистов, которые могли работать в зональных центрах. А разговаривать с тормозным полковником, который запросто мог сидеть в КДП Внуково и орать: «Погода нелётная», желания не было. И вообще, надеялась, что пока они сообразят, что я замыслила (а на высоте меньше 1000 метров они должны были потерять самолёт на радаре), мы уже оказались на земле, а победителей не судят. Поорут для острастки, получат от меня направление, куда им идти, и на этом закончится.
— Высота 1500, скорость 470, — облизнув губы, проговорил Виталик.
— Путевую скажи, только быстро, — ответила я, наблюдая за стремительно мчащимися навстречу грозовыми облаками.
— Кажется, 410, — неуверенно произнёс Виталик.
— Твою мать, — выругалась я, — это 16,5 метров в секунду. У земли будет нещадно трясти.
Но вполне приемлемо на самом деле. Так и садиться: мордой к ветру до малой высоты и только над землёй выровнять по оси лёгким скольжением. Главное — удержать самолёт от разворота, я помнила как. Лишь бы не вмешались третьи силы.
К тому же шасси у воздушных судов спроектированы так, чтобы выдержать посадку под углом, и нагрузка на них обычно приходится на взлёте. Да и управление самолётом было бы слишком дорогим, если бы детали приходилось менять после каждой посадки при боковом ветре. Но это я знала про те самолёты, которые летали в XXI веке, а как это делали «тушки» в 77 году? Вопрос.
Посадка хоть и обещала быть жёсткой, но не смертельной. А ВПП во Внуково в XXI веке, когда ремонтировали, сообщили, что увеличили на 500 метров, и она стала 3500. Значит, сегодня она более чем достаточная, чтобы не выкатиться за пределы.
Нас ждала ещё одна неприятность при заходе на посадку: грозовые раскаты и молнии.
Читала про то, что самолёт имеет защиту от подобных явлений, но я никогда не интересовалась, насколько она велика. И как действуют в реальности молниеотводы, никогда не задумывалась. Всё ж таки пилотам рекомендуют не вторгаться в грозовое облако, хотя не всегда это получается. Иногда облететь его не удаётся и перепрыгнуть невозможно. Наш случай.
Мой знакомый уверял, что с самолётом ничего не может случиться и гораздо труднее справиться с турбулентностью. Но и на неё была хорошая управа. Я помнила, что не нужно резко дёргать штурвал, пытаясь восстановить тот или иной крен, а смотреть только на горизонт.
И действительно, прямых доказательств того, что удар молнии сбил хоть один самолёт за всю историю, так и не было. Даже случай с «Боингом», упавшим в штате Мэриленд, о котором долгое время твердили, что именно гроза стала виновником трагедии, не нашёл подтверждения. Вывод был сделан только на показаниях свидетелей. Вот и обвинили молнию. Но нужно учитывать, что компания частная, и это случилось в 60-х годах XX века. Абсолютно уверена, что на решение комиссии повлияла мзда, которую она получила. Это потом, спустя полвека, один эксперт, исследовавший обломки самолёта, сообщил, что была утечка в заднем лонжероне и топливо собралось у задней кромки. Если бы он об этом заявил тогда, ещё неизвестно, летал бы «Боинг» сегодня. Запросто могли обанкротить компенсациями. Там вам не тут.
— Выпустить шасси, — скомандовала я после ответа Виталика.
— Скорость большая, — тут же заволновался он, — может створки нарушить.
— Путевая нормальная, выпускай.
Грохот и стук замков известил, что капсулы открылись.
— Шасси выпущены, — проблеял Виталик, как овечка, подавшись вперёд и наблюдая, как загораются лампочки зелёным цветом.
Тоже кинула взгляд, чтобы убедиться. Все три загорелись, хотя можно было и не смотреть. Если бы что не так, кабину уже озарили вопли горе-инженера.
— Высота 1000, скорость 430.
— Следи за путевой, блин, не путай меня, — рявкнула я в ответ, наблюдая за облаками, в которые мы должны были влететь с секунды на секунду. Облачность метров 900 или 800, и земли не было видно. И, разумеется, взлётки.
Всё-таки зацепили край облака. Болтанка — никакого массажного кресла не нужно. Может, стоило подать идею изготовителям, потом. В том же авиасимуляторе прекрасный массаж для спины.
Хорошо хоть длилось меньше минуты. А иначе мне бы руки оторвало напрочь. Дёргало до звёздочек в глазах.
Когда мы вынырнули из облаков, я сразу увидела впереди полосу, и, как мне показалось, это была та самая, длинная, не меньше трёх километров. Внуковская.
— Взлётка! — тут же заорал Виталик на всю кабину, и все подались вперёд.
— Заткнись, — крикнула я ему, — и слушай команды, если не хочешь, чтобы мы гробанулись. Мне самой будет трудно.
— Слушаю команды, — возбуждённо ответил он.
Лобовое стекло залило потоком воды, и я прикрикнула на Виталика, который даже не потрудился включить дворники. У себя щёлкнул, а вот до моего тумблера не дотянулся. Помогла запустить Наталья Валерьевна, увидев переключатели.
— Высота 700, скорость 350.
— Это путевая? — переспросила я.
— Да, путевая.
— Слишком большая, закрылки 28.
— Закрылки 28, — отозвался Виталик.
Мы так и опускались, боком уперевшись носом в порывы ветра. Огни взлётки на мокром стекле раздваивались, самолёт потряхивало, но в целом ситуация оставалась штатной.
Разряды грома напрягали, но хоть самолёт и должен притягивать молнии — такая у него конструкция — нас это пока не касалось.
— Высота 500. Скорость 330, — выдал Виталик очередную порцию информации.
— Топливо? — машинально спросила, чтобы знать, если что, какие у меня будут дальнейшие действия.
— Восемьсот, — отозвался Виталик.
На второй круг точно не хватило бы. При взлёте каждый двигатель жрёт почти 200 кг в минуту, но при экстремальном выходе я и не собиралась сюда возвращаться. Был у меня план «Б», и я надеялась, что на него топлива точно хватит. И чуйка намекала, что я права.
— Высота 400. Скорость 320.
— Закрылки 48.
В памяти просверлило, что на самом деле 45, но я махнула на это дело. Какая разница, главное, что Виталик понял и ответил правильно.
— Закрылки 48!
Но чем ближе к земле, тем сильнее начинало мотать самолёт, раскачивать в разные стороны. Так и хотелось дёрнуть штурвал то в одну сторону, то в другую. Едва сдерживала себя, целенаправленно глядя только на горизонт и удерживая самолёт с наклоном в сторону ветра, чтобы компенсировать снос.
  
Видела пару роликов на ютубе: посадка самолёта во время сильного ветра. Смотрелось на экране это очень жутковато. Словно ламбаду танцевали, споря с грозной стихией.
— Высота 300, скорость 310, — почти прокричал Виталик.
Собственно, пока всё было более-менее нормально, если можно было так сказать. Штурвал из рук не вырывало, трясло да, небольшая турбулентность присутствовала. Горизонт ходил то вправо, то влево, но в допустимых пределах.