Оторва. Книга седьмая (СИ)

Этот был невероятных размеров и скорее напомнил удивительный фэнтезийный мир одной моей знакомой писательницы, Эллы Соловьёвой, у которой главными героями произведений были огромные драконы.
Отвернуть самолёт в сторону у меня не было ни единого шанса, да я и не пыталась, а вернее сказать, даже не попыталась, потому как это длилось не дольше секунды, максимум две. Во всяком случае, Виталик успел, заломив руки, прикрыть голову и что-то выкрикнуть. Причём, когда он кричал, силуэт дракона, на боку которого светилось множество белых ярких пятен, исчез.
  
Самолёт встряхнуло, бросило влево, и кабина завибрировала, сотрясаясь будто в истерике.
Ну хоть недолго, словно дракон взмахом крыла создал турбулентность и снова канул в черноту.
— Что это было⁈ Что это было⁈ — крик Виталика прокатился по кабине.
Вместе с ним раздался женский визг и непереводимый фольклор безопасника. Если вспомнить анекдот и из тирады старлея убрать матерные слова, можно было условно сказать: он единственный, кто молча наблюдал за пролетевшим чудищем.
Но во всяком случае, я поняла, что не у одной меня глюки, а вернее сказать, раз эти глюки посетили всех одновременно, то это и не глюки вовсе.
В то, что нам таки да попался навстречу дракон, вырвавшийся на волю с какого-нибудь секретного зоопарка, от учёных всего можно ожидать, тихо верилось. А с другой стороны, мало ли, а вдруг парк юрского периода вовсе не фантазия режиссёра и на территории СССР где-то существовало нечто подобное под страшным грифом. Выращивали как новое биологическое оружие против стран западного альянса. Были прецеденты.
Однако я больше склонялась к мысли, что мимо пролетел не оживший монстр, а нечто более реальное, во что можно было сходу поверить. А именно: ещё один такой же лайнер, который спешил по своим делам и двигался по своему эшелону.
Мы-то уже как минимум один виток вниз сделали и оказались на полтора, а то и два километра ниже, и это вполне вписывалось в общую картину.
Однако, учитывая, что длилось это какое-то мгновение, с точностью утверждать, что мимо прошёл лайнер, я не могла, да и некогда было.
Передо мной всё ещё стояла задача выровнять самолёт при помощи элеронов и вытащить его из пике, плавно потянув штурвал на себя, что, в принципе, как помнилось, было несложно.
Бросила взгляд на горизонт и застыла на мгновение.
«5 градусов? 5 градусов!»
Да, я помнила, как мой инструктор рассказывал, что если вовремя отдать штурвал от себя и при правильной центровке, воздушное судно само в состоянии вернуться в горизонт, что, мол, это заложено инженерами.
И тут же мысленно поклялась, что обязательно его найду. Не сейчас, конечно, когда ему всего лишь пять лет, а потом, когда вырастет и будет размышлять над будущей профессией. Помогу ему ступить на правильный путь, ведь если бы судьба нас не свела в будущем, этот лайнер в прошлом…
К тому же мне показалось, что именно благодаря дракону или встречному самолёту, который прошёл чуть ниже и правее, возможно, с набором высоты, нас вернуло на горизонт.
Мысли совсем запутались, и я, решив, что об этом подумаю потом, когда окажусь на земле, плавно потянула штурвал на себя.
Вернее, попыталась это сделать. На том авиатренажере, на котором я пять лет назад изгалялась, после капремонта установили гидроусилитель, а вот в 1977 году на ТУ-154 он явно отсутствовал.
Первое впечатление было, что штурвал либо приклеился, либо заржавел. Во всяком случае, он не сделал попытки шевельнуться, хотя я и приложила усилие.
На симуляторе, всплыло в памяти, даже с гидроусилителем, пришлось прикладывать немалую силу, и в тот момент пилотом была Синицына с прокачанным телом и мышцами, которые бугром вставали, когда мы в свободное время устраивали соревнования по армрестлингу между собой.
— Виталик, штурвал на себя! — завопила я, стараясь перекричать шум, стоявший в кабине.
На удивление, все замолкли, и борт-инженер, вцепившись в штурвал, стал мне активно помогать.
Мой инструктор говорил, что во избежание перегрузок вывод самолёта из пикирования нужно делать плавным взятием штурвала на себя.
А он пробовал это сделать не плавно, а рывком? Хотя на новых конструкциях вместо штурвала вообще джойстики игровые стоят, и, вероятно, пилоту никаких усилий вообще не требуется. Потянул слегка, и самолёт послушно повернул в нужную сторону.
У нас джойстиков под рукой не было, и мы изо всех сил упирались, чтобы только сдвинуть штурвал с места.
Я слышала себя, как кричу от натуги, как Виталик издаёт нечленораздельные звуки, а штурвал, как тот воз, оставался на месте.
Кто-то громко спрашивал, чем помочь, но мы и так тянули, вкладывая в это все силы, и мне в какой-то момент вдруг показалось, что штурвал оторвался, а потом пришло осознание, что он сдвинулся с места и плавно двигается на меня.
Именно плавно, и быстрее тянуть его не получалось.
Разыскала глазами горизонт и, поняв, что штурвал уже вполне слушается меня одну и боясь, что Виталик в азарте перетянет его, громко крикнула:
— Руки убрал. Дальше я сама!
Он дёрнулся так, словно я его плетью огрела, но, слава Богу, выполнил приказ. Возможно, потому что боженька был почти рядом и помог донести мою мысль до Виталика.
— Высота! — снова закричала я, боясь оторвать взгляд от горизонта.
Голова Виталика снова дёрнулась, будто я ему нанесла хук справа, но через несколько секунд раздался его ответ:
— Восемь пятьсот!
— Говори всё время, — сказала я, когда он замолчал.
— Восемь триста! Восемь тысяч ровно! Семь восемьсот!
Нос медленно, но уверенно поднимался, выравнивая самолёт по горизонту, и между выкриками Виталика проходило всё больше времени.
— Семь пятьсот, семь двести, семь тысяч ровно!
А ещё через несколько секунд он неуверенно проговорил:
— Шесть восемьсот, — помолчал и повторил, — шесть восемьсот, — и в третий раз, — шесть восемьсот.
Я и сама видела, что мы полностью выровнялись по горизонту, и даже скорость тормознула на 800.
На всякий случай переспросила Виталика, всё ли в порядке со скоростью и не завышена ли она, хотя из своих уроков помнила, что шесть восемьсот — это типичная высота для крейсерского полёта, а значит, мы можем лететь и быстрее.
— Виталик, не сиди истуканом, — напомнила я ему, — связь с землёй давай. Мы больше не падаем, но мы всё ещё в воздухе.
И когда он полез ковыряться в проводах, внезапно, ни с того ни с сего, запела. Наверное, организм так отреагировал на случившееся. А так как из головы вылетели разом все песни, оставив только одну, с которой все отряды в лагере шагали в столовую, её и запела. К тому же, Люся сказала, что это комсомольская песня. Что в ней было комсомольского, я не поняла, но текст мне понравился.
'В дальний путь собрались мы, а в этот край таёжный
Только самолётом можно долететь.
Под крылом самолёта о чём-то поёт
Зелёное море тайги…'
Текст на самом деле я не помнила, но и женщины, и старлей, и Виталик, разбирающийся с проводами, внезапно подхватили слова, и уже я за ними начала подпевать.
Звук двигателей стал гораздо тише, самолёт не трясло, и мы окончательно расслабились, всё громче и громче напевая.
Нашу идиллию прервала Жанна. Она проскользнула в кабину и спросила:
— У нас всё в порядке?
Я обернулась, и так как её взгляд был направлен на меня, кивнула.
— В полном. Летим домой. Сейчас Виталик связь наладит, свяжемся с диспетчером и приземлимся. Никаких эксцессов больше не будет. Поэтому успокойте народ и пообещайте, что доставим всех домой в целости и сохранности. А если и этого будет мало, так ещё и ленточкой обвяжем.
  
— Какой ленточкой? — голос Жанны дрогнул, а все дружно уставились на меня.
Догадалась, о чём они подумали.
— Ну не траурной, — попыталась я их успокоить, — подарочной, конечно, для любимых жён, мужей и родственников.
Но всё равно некоторое время они продолжали молча пялиться на меня.