"Фантастика 2025-99". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

Итак, неожиданно быстро мы собрались и двинулись в дальнейший путь по неприметной каменной тропе. Тропа, удачно прикрытая скальными выступами, оставалась свободной от снега, хотя кругом он лежал. Извиваясь, она вела нас от вершины горы вниз по склону, обращённому к новой, незнакомой долине. Если в долине с монастырём зеленела изумрудная трава, росли леса, встречались густые заросли кустарников, то здесь – насколько хватало глаз – перед нами лежало безжизненное жёлто-бурое ровное каменистое плато.
  
Похоже, немцы не знали дороги, так как ламы уверенно шагали по тропе впереди. Я больше не требовалась тибетцам, а по тропе, покрытой то ледком, то осыпями, шла не слишком уверенно, поэтому скоро оказалась в хвосте процессии, среди «своих». Едва заметно вечерело. Неужели не доберёмся до равнины засветло?! Немцы – то один, то другой – поглядывали на меня с возраставшим сочувствием. Глаза их в эти минуты становились даже добрыми. Вскоре я споткнулась на очередной осыпи, и Фриц – самый мягкосердечный в отряде – спросил прямо:
– Устали, Хайке?
Вообще-то запаса выносливости мне хватило бы ещё надолго, но было любопытно, что он станет делать, если я подтвержу, что устала, и я кивнула.
– Тогда полезайте ко мне на закорки! – решительно заявил Фриц.
Наклонившись, он ловко подхватил меня и устроил у себя за спиной, как рюкзак. Довольно удобно! Если бы ещё прикосновения немцев не казались мне такими же отталкивающими, как их запах!
Хоть все в отряде, без исключения, теперь обращались ко мне подчёркнуто уважительно, на «вы», но относились, конечно, как к ребёнку. Вспоминали своих собственных малых детей. Тощенькая, в бесформенном балахоне, с отрастающим белёсым пушком на голове – настоящий гадкий утёнок. Немцы восхищались мной как феноменом, но как ребёнка жалели. Именно всю силу этого своего отеческого сочувствия они и вкладывали в каждое потрёпывание по руке, поглаживание по голове, полуобъятие. Их энергетика в такие моменты становилась густой, тяжёлой, «земляной». На расстоянии она – как холодная сталь, но это – энергетика верхних уровней. А в непосредственном соприкосновении начинаешь больше ощущать энергию нижних центров.
Оказавшись сначала в руках Фрица, а потом – тесно прижатой к его спине, я чуть не задохнулась от того, что его удушливо плотная аура облепила меня со всех сторон. Справедливости ради: этот человек относился ко мне действительно очень по-доброму, но энергетика…
Дома я не испытывала ничего подобного. У тех, кто брал меня за руку, обнимал за плечи, энергетика была лёгкая и чистая. У отца – мягкая, горячая. У начальства – чёткая, простроенная. Но всегда – лёгкая и чистая. Про женщин я не говорю: женская энергетика вообще другая.
Немецкие же прикосновения мне всё время хотелось отлепить от себя, отчиститься, отдышаться. Я терпела и старалась привыкнуть. Впоследствии выяснилось, что лишь члены экспедиции обрушивали на меня такой густой поток медвежьей нежности. В научных коридорах «Аненербе», напротив, царили холодность и отстранённость, устраивавшие меня гораздо больше…
Сумерки сгущались, а наш отряд ещё не одолел спуск. Нагло продолжая ехать на закорках у Фрица, я слушала его доступные объяснения, как устроен самолёт и почему он летает, и гадала: неужели мы продолжим путь в темноте? Или станем укладываться на ночлег прямо на узкой тропе? Не угадала! За поворотом тропинки обнаружился нависший скальный выступ, а под ним – углубление вроде грота. Туда-то мы и забрались. Место было определённо приспособленное для ночлега многими поколениями путешествовавших: ровное, расчищенное. Мы наскоро пожевали какой-то сухомятки и улеглись, завернувшись в одеяла и спальные мешки. Меня, к сожалению, заботливо разместили в центре этой сонной композиции, и я опять оказалась облеплена и придавлена со всех сторон тяжёлой энергетикой истинных германцев.
Что любопытно: ламы между тем остались снаружи грота. Они и не ложились, а расселись в позах лотоса у самой тропы и погрузились в глубокую медитацию, не отличимую от сна. Сомневаюсь, чтобы ламы так же страдали от соседства немецкой энергетики, как я. Они решали какие-то свои задачи. Возможно, прощались с родными горами, которые им предстояло надолго покинуть. А возможно, они уже провидели, что им не суждено вернуться на родину.
Едва забрезжил рассвет, все, не сговариваясь, поторопились продолжить путь. Немцы наперебой предлагали нести меня: явно вчерашний подвиг Фрица не давал им покоя. Пришлось напомнить, что я выросла в горах, и пояснить, что вчера я была утомлена прежде всего участием в длительной церемонии и подъёмом по бесконечной лестнице.
Дилемма не давала мне покоя: как могли эти добрые, отзывчивые, очень вежливые люди быть вместе с тем жестокими, безжалостными врагами? Как им удаётся, умея любить своих близких, детей, друзей, в то же время остальных людей и за людей-то не считать, одобрять жестокости, зверства, приветствовать несправедливую войну? Может, конкретно эти мирные исследователи составляют исключение из фашистских правил? Да только они же с такой алчной радостью говорили об оккупации Кавказа…
Пока я пыталась уложить в голове вещи, которые считала несовместимыми, мы очутились уже почти у подножия той горы, на снежной вершине которой провели прошлый день. Внезапно кто-то из отряда замер и первым принялся вглядываться в небо. Все последовали примеру. Далёкий гул моторов! Чёрные точки над невысоким хребтом вдали.
Точки превратились в кресты, и стало видно, что летят, низко гудя, два крупных пузатых самолёта, а их сопровождает целая эскадрилья машин помельче, в которых я узнала «юнкерсы». Самолёты снижались. Казалось, они цепко вглядываются в равнину, выбирая самое подходящее место для посадки.
В нараставшем гуле «юнкерсов» ожили чёрные ночи прифронтовой Москвы. И вопрос по поводу добрых немцев, не ведающих о войне, резко перестал меня беспокоить.
Самолёты, примерившись к месту посадки, пошли на круг. Продолжая шагать вперёд, мы потеряли их из виду за кустами и камнями. К моменту, когда мы вышли на равнину, последний из эскадрильи уже подрулил и глушил мотор.
Затем обнаружилось, что караван со всеми вещами экспедиции и подарками лам, который выдвинулся в путь вчера одновременно с нашей процессией, уже прибыл на место и ожидал нас. Началась погрузка. Один громадный «хейнкель» должен был принять лам с их поклажей и частью вещей экспедиции. Другой принял в своё толстое чрево остальные вещи и весь немецкий отряд, включая меня. Бомбардировщики же снабдили «хейнкели» дополнительным запасом топлива, который специально для этого несли. Вся кавалькада стартовала, как выяснилось, из Бирмы, оккупированной дружественными фашистам японцами. На Кавказ полетят только транспортники – рекордно высотным и дальним маршрутом. Для этого штучную модификацию машины, предназначенную именно для рекордов, ещё больше усовершенствовали. Салон был оборудован так, чтобы чувствовать себя относительно комфортно на высоте нескольких тысяч метров, иными словами, не замёрзнуть насмерть и свободно дышать. Однако кислородные маски всё же имелись, и без них в этом перелёте не обошлось.
Полёт на самолёте превратился в огромное разочарование.
Я ждала этого момента с нетерпением и трепетом: сейчас увижу горы и долины, землю и реки с невообразимой высоты! Но, едва завидев издалека чёрное чудовище, заподозрила неладное. Окон-то в этой громадине не было! За исключением стеклянного фонаря кабины.
Залезать по узкой лесенке на крыло, а далее – сквозь низкое закруглённое отверстие в металлическом корпусе – внутрь здоровенной туши самолётища было неудобно и страшно, как будто меня опять запихивали в сундук! Внутри оказалось дико тесно от вещей и людей. Тускло светили лампы. Мне отвели довольно удобное место на каких-то мягких тюках; можно и отдохнуть, и с комфортом поспать. Я, выяснив, где в самолёте что находится, искренне посетовала, что надеялась увидеть землю, как видят её птицы. Мне объяснили, что заходить посторонним в кабину во время пилотирования строго воспрещено, но всё же похлопотали за меня перед пилотом. Тот лично обратился ко мне с забавно подчёркнутым уважением – как к маленькому ребёнку: