"Фантастика 2025-99". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

Когда мы оказывались наедине и его объятия превращались в плотное кольцо окружения, мне было и интересно, и местами приятно, и радостно за него, и уже не больно. Почти. Иногда Геннадий с сожалением говорил: «Ишь, недотрога!» Что он имеет в виду, он ни разу не объяснил, но однажды, пребывая в особенно хорошем настроении, утешил: «Ничего, синеглазенькая, научишься! Ты ж у меня пока совсем птичка». Я окончательно запуталась, но его тёплые слова меня приободрили и воодушевили, я поверила, что обязательно сумею научиться тому неведомому, чего мой мужчина ждёт от меня…
  
Вряд ли необходимо вспоминать в подробностях продолжение этих отношений. Это я и так не забывала, от этих воспоминаний никто не старался освободить меня насильно. Да, сознание моё бродило в сумерках, но отношения с Геной были так просты, что и ущербный мой разум легко усвоил их незатейливую сюжетную канву.
Геннадий бил меня. Не колотил, не избивал – бил. Коротко, наотмашь. Один, два, редко три раза подряд. По лицу, по уху, по спине, куда придётся. Хватал цепко за руку, за плечо и так ожесточённо встряхивал, что едва не дух вон. Бил за то, что еда невкусная, что оступился о мои тапочки, стоящие у кровати, за то, что я не включила вовремя колонку, чтобы нагреть ему воды. Бил, когда я плакала и когда беззащитно ему улыбалась.
Он каждую ночь сетовал, что у меня рыбья кровь. Я даже не знаю, как ему удавалось всё время делать мне больно! Если я уж слишком сильно зажималась от страха перед болью и замирала, то он и за это мог врезать.
Нет-нет, ни в коем случае нельзя сказать, что он регулярно и систематично меня истязал! Он делал это под настроение, выпивши. Но, к несчастью, он почти всегда был более или менее выпивши.
Он был не единожды ранен и один раз – тяжело контужен. Он снова и снова уходил на фронт, когда его уж готовы были комиссовать. Он и на японскую так хотел попасть, но не успели рассмотреть его рапорт – она кончилась. По-моему, это окончательно надломило его.
Геннадий часто пенял мне, что я с комфортом отсиделась в тылу. Найти работу он не мог. Точнее, те предложения работы, которые получал, он воспринимал как оскорбительные: «Мне, фронтовику, на склад?!»
В дальнейшем я много прочитала в секретке зарубежной научной периодики. Помимо работы, для собственного интереса выбирала разделы по медицине и психологии. Мне это интересно.
В пятидесятых появилось много статей, посвящённых феномену военного невроза. Пишут также о военной травме, военном стрессе, но суть одна. В Штатах эта тема развивается в связи с последствиями корейской войны. Но в тот же ряд их учёные ставят ветеранов и обеих мировых войн. Недавно в журнале «Наука и жизнь» один из наших учёных-медиков утверждал: военный невроз возникает только в том случае, если человек чувствует вину за то, что делал на войне, а в случае справедливой, освободительной войны никакой психологической травмы у ветеранов быть не должно. И вроде убедительно. Уж мы-то защищались и никому не желали зла, кроме захватчиков!
Но вот что смущает: Геннадий никогда, никогда – в каком бы ни был благодушном настроении или в печали – не рассказывал о своём участии в войне. Ни о подвигах, ни о тяготах, ни о боевых эпизодах, ни об обстоятельствах ранений. Один-единственный раз – девятого мая – он рассказывал о войне подробно, взахлёб, но и тогда говорил не о себе лично, а вообще. Впоследствии он при мне лишь в сильнейшем гневе изредка бросал кому-то: «Я таких на фронте руками давил, как гниду!» Или другое в том же роде…
Я и жалела Гену, и боялась его, и стыдилась, что – жалкая тыловая крыса! – не могу угодить герою-фронтовику.
* * *
Между тем радостные события тоже случались. Катя вышла замуж за своего Алексия, они обвенчались. Потом молодой батюшка получил новое и совершенно неожиданное назначение – в заграничный приход – в одну из стран освобождённой Европы. Молодожёны собрались и уехали быстро. Подруга писала письма. Они хорошо устроились на новом месте, много работали, и, главное, Катя ждала ребёнка!
Сима закончила войну в Берлине, живой и невредимой, и осталась в Германии в советской группе войск. Она тоже писала и всё обещала приехать, но пока ещё не получила отпуска. В Берлине она встретила Маргариту Андреевну, и у них, кажется, завязалась какая-то совместная работа. Но Маргариты Андреевны я почти не помнила, а Лида не могла мне ничего толком пояснить.
Только Женька окончательно исчезла. Лида не могла и мысленно её нащупать, оттого волновалась. Но всё повторяла, успокаивая себя: «Экран. Как тогда у тебя. Очень похоже. Ничего, появится!» Мы обе уж привыкли и смирились, что я не всё понимаю из того, что она мне говорит…
– Почему ты терпишь?
Я без утайки рассказывала Лиде всё, что происходило между мной и Геной.
Первые месяцы Лида придирчиво расспрашивала меня о самочувствии. Она не говорила, но теперь ясно: с надеждой ждала, что я окажусь беременной. Она верила, что появление ребёнка хорошенько встряхнёт мой разум и заставит окончательно проснуться, а уж как минимум необходимость заботиться о малыше должна была сделать меня более самостоятельной. Но никакой беременности не было в помине. Лида грешила на тумаки, которыми награждал меня мой мужчина.
Лида стала уговаривать меня быть с ним потвёрже, не постесняться напомнить, что он живёт в моём доме, что не работает и столуется за мой счёт. Однажды подруга увидела следы свежих побоев, и тогда её мысли приняли другой оборот.
– Боишься его?
– Боюсь.
Я боялась его каждый день и каждый час, но чувства мои, как и мысли, по-прежнему оставались притуплёнными, нечёткими. Я совсем не понимала: если боюсь, то что я должна делать?
– Боишься его выгнать? – уточнила подруга. – Сходи к участковому. Хочешь, вместе сходим?
Это предложение вызвало у меня совсем какой-то кромешный ужас – не столько сильный, сколько всепоглощающий.
– Он же фронтовик! Он много раз ранен, контужен. Он награждён орденами. Он герой войны.
Лида почему-то не впечатлилась.
– Он – герой войны, – бросила она и скептически поджала губы. – А ты у нас кто?!
– Я всю войну просидела в тылу, ничего не делала, не работала, не училась даже, даром ела народный хлеб. Я бесполезная.
Я воспроизвела слово в слово то, что Геннадий много раз повторял мне и во что я поверила.
– Мои мать и бабушка рыли окопы и умерли. А я и окопов не рыла. – Я растерянно смотрела подруге в лицо. – Пусть я принесу пользу хоть одному фронтовику…
Лида почему-то ужаснулась.
– Ты просидела всю войну в тылу?! – Каждое слово она произнесла раздельно и с нажимом. – Ты ничего не сделала полезного?
Я и так считала себя виноватой, а её возмущённый тон ещё усилил это впечатление. Я кивнула, затравленно глядя на подругу: а она-то в чём меня обвинит? Но Лида обвинять не стала. Она, как обычно, когда жалела меня неведомо за что, прижала ладонь ко рту, и у неё страдальчески поднялись брови.
Она подошла вплотную, порывисто обняла меня, прижала мою голову к груди. Сдавленно проговорила:
– Тасечка, подруженька моя любимая!
Она так же резко отстранилась, побежала в коридор и там – я слышала – щёлкнула дверной щеколдой. Теперь ключами снаружи не отопрёшь. Потом она метнулась к окну и задёрнула гардины. Яркое солнце снаружи теперь пробивалось только в щели. Комната наполнилась уютным и нежным светом. Эти уютные лучи солнца сквозь гардины были связаны с каким-то радостным и светлым событием из прошлого, с предвкушением чего-то необыкновенного и нового, какого-то увлекательного приключения.
  
Лида решительно потребовала, чтобы я передвинула стул, а сама встала за спинкой и обхватила мою голову руками.
Я знала: Лида так лечит. Она уже много раз пыталась вылечить меня, но я не понимала толком, от чего и почему это так важно.
От подружкиных рук шёл жар, а на макушку мне капали её тёплые слёзы. Я хотела бы утешить её, да не знала чем. Хотя… Лида радуется, когда я ей передаю какие-то смутные впечатления, связанные, как мне представляется, с прошлым. И я, как смогла, рассказала ей про гардины и солнечный свет. Да, видно, зря: слёзы закапали ещё чаще.