Физрук на своей волне. Трилогия (СИ)

– Хотя нет, – я притворно хмыкнул. – Дружище, тормози. У меня есть кое‑что интересней. Багажник у меня занят барахлом, и ты туда не влезешь. Но есть и второй вариант.
– К‑какой?
– Прицепим тебя к лебёдке.
Борзый громко сглотнул. По тому, как у него начало дёргаться веко, я понял, что мысль дошла. Понял он быстро – у страха всё с геометрической скоростью.
Не дав ему опомниться, я повернулся к Саше и небрежно дал поручение.
  
– Саня, раскручивай лебёдку.
Саша замер было, но выполнил. Начал раскручивать лебёдку…
Я же наблюдал, как меняется лицо хулигана. От былой наглости не осталось и следа, теперь его физиономия исказилась в гримасе ужаса. Руки у него начали дрожать, губы бледнеть. Борзый понял, что это не игра и шутки кончились.
Момент – и Борзый стал другим человеком прямо на глазах. Я видел, как внутри него ломались привычные механизмы «повышенной борзоты».
Он втянул голову ещё глубже, плечи опустил. Я не торопился – даже не улыбался. Просто смотрел и ждал, пока страх сделает свою работу.
– Владимир Петрович, – забормотал он, вмиг вспомнив моё отчество. – Простите меня, пожалуйста, я больше не буду, бес попутал. Скажите, что нужно сделать, как загладить вину, я всё сделаю.
Я медленно покачал головой. Слишком хорошо знал, что такие вот «я всё сделаю» – чаще всего просто слова, которые подкреплены страхом и ничем более.
– Слушай, – ответил я, не повышая голоса и буквально излучая спокойствие. – Извиняться ты будешь не передо мной, а перед Саней. Понял?
Он закашлялся, видимо одна только мысль об этом покорёжила.
– Хотя… – я вдруг направил дуло травмата в лоб Борзого. – Я думаю, что надо его прям здесь завалить, а потом вон в ту бетономешалку кинуть…
Это был финальный аккорд разыгрываемого мной спектакля. Борзый уже был готов наложить в штаны от ужаса, но тут вмешался Санёк.
– Владимир Петрович, я думаю, что я сам с ним поговорю, – сказал пацан.
– Не вопрос, Саня, пообщайся с нашим голубчиком.
Честно? Услышать от пацана такие слова было несколько неожиданно. Это ж какой внутренний стержень должен быть.
Я убрал ствол, моя воспитательная часть на этом подошла к концу. Борзый теперь был полностью обработан и открыт для дальнейшего диалога по душам.
Саша молча подошёл к своему заклятому врагу, посмотрел на Борзого. Я заметил, что его взгляд изменился, да и настрой – будто пропала жажда мщения. Вместо неё я считал требование справедливости.
– Считаешь, что прав? – сухо спросил Саша.
Борзого будто перекосило изнутри. Словно в нём столкнулись два мира – привычный, где сила решает всё, ну и новый, где вдруг оказалось, что сила может выглядеть жалко.
Он стоял перед Сашей, переминаясь с ноги на ногу, словно ему в ботинки насыпали битого стекла.
Я наблюдал со стороны и не вмешивался. У Сани, худого, избитого, с разбитой губой и синяком под глазом, внутри горел настоящий стержень. А у Борзого, здоровенного, накачанного, наглого, этот стержень как будто выдернули. И он не знал, куда девать глаза.
– Ты прав… – выдавил Борзый. – Я повёл себя некрасиво.
– Некрасиво? – Саша медленно покачал головой. – Это когда в столовой выпил чужой компот. А ты как шакал – вдвоём, втроём, впятером. Это не некрасиво, это подло.
Борзый растерянно моргнул, и по глазам его было видно, что Саня попал куда надо.
– Я… – он запнулся. – Я просто не хотел, чтобы кто‑то знал… про отца.
– Так никто и не знал, – возразил Саша. – Пока ты сам не сделал из этого шоу.
Борзый промолчал, виновато опустил подбородок на грудь.
– Всё, – твёрдо сказал Саша. – Я тебя простил. Но не потому, что ты этого заслужил, а потому что не хочу таскать всю твою грязь за собой.
Он развернулся и пошёл к машине.
Борзый стоял, молчал, ссутулившись. Я опустил ствол, положил ладонь на плечо Борзого.
– Подумай вот о чём, – начал я. – Я мог бы снять это на телефон, выложить и засветить тебя так, что вся твоя жалкая слава сгорит. Мог бы показать, кто ты есть на самом деле. Но я этого делать не буду.
Борзый мельком взглянул на меня, но сразу отвёл взгляд.
– Да, понимаю… – прошептал он.
– Пересмотри своё поведение, – продолжил я. – Плохо закончишь, пацан.
Борзый шмыгнул носом.
– Неправ был, Владимир Петрович… – он, наконец, поднял голову и сказал: – Готов понести наказание.
– Вот это уже другой разговор. За косяки надо не только извиняться, но и отвечать, – согласился я. – Начнём с простого: ты прямо сейчас звонишь своим пацанам и говоришь, что у них есть двадцать минут на то, чтобы вернуться в школу и помочь классу с субботником.
Борзый дёрнулся, как побритая собака.
– Я… я… пацаны не поймут…
– Что «я»? Звони давай. И объясни так, чтобы поняли.
Он сделал пару неуверенных вдохов и всё‑таки достал телефон. Я отвернулся, чтобы он не увидел, как меня забавляет его внутреннее сопротивление.
Борзый набирал медленно, всячески внутренне этому сопротивляясь. Конечно, тут к бабке‑гадалке не ходи – понятно, что ещё какой‑нибудь час назад Борзый чихвостил субботник в хвост и в гриву. А тех, кто пошёл на него, называл дворниками и лохами. Так что звонок для него давался тяжело.
Я же смотрел на ситуацию чуточку под другим углом. Как только пацан вытащит из своей головы стереотипы, то и жизнь станет проще. А не вытащит – вот так и будет себя до конца своих дней ломать изнутри.
– Это, Филя, ага, нормально всё… – заговорил он в динамик, когда кто‑то из «гвардейцев» взял трубку. – Короче, через двадцать минут надо на субботник пойти… да нет, ты не понял… Ну говорил, что дворники…
Борзый покосился на меня. Я подмигнул, вот так его поддерживая.
– Бред говорил, сейчас это понимаю, – сказал он.
– Надо одноклассникам помочь. Ну, в смысле – не хочешь… надо, говорю!
Борзый нажал «отбой».
– Я с ними сейчас встречусь и с глазу на глаз переговорю, – пробормотал он.
– Да хоть обговорись, через полчаса я тебя жду у школы.
Я понимал, что перед ним стоит непростая задача – сохранить лицо и одновременно собрать своё стадо и объяснить, что поменялись правила игры.
– Могу идти? – шёпотом спросил Борзый, не поднимая глаз.
– Полный вперёд.
Хулиган ссутулился и, опустив голову, пошёл прочь. Я выдохнул, провожая взглядом уходящего, и пошёл к Сане.
– Знаешь, Саня, вот наблюдаю за тобой и понимаю, что мужество – это не то, что этот Борзый и его дружки пытаются показать. Ничего мужского в их поведении нет, поверь мне. А вот твоё поведение – умение простить, не унижая, не пользуясь преимуществом… – я развёл руками. – Вот это и есть настоящий мужской поступок.
– Спасибо, Владимир Петрович.
– Спасибо в карман не положишь и на хлеб не намажешь, – сказал я. – Приведи в порядок рожу, в бардачке аптечка. Потом я тебя до дома доброшу. Заодно папкин пистолет положишь на место.
– А я не хочу домой, – отрезал Саня. – Я хочу, как все, классу помочь.
В словах звучала искренность.
– Не, братец, в таком состоянии нам Марина и эта мымра продыху не дадут. Так что желание хорошее, ты молодец, но в следующий раз. Сегодня ты себе освобождение заработал.
Саня нахмурился, будто хотел возразить, но промолчал.
– Ладно, Владимир Петрович… понял.
– Вот и хорошо, – ответил я, садясь за руль.
Саня начал обрабатывать раны, не издавая ни единого звука – терпел. Я молча наблюдал, как он промывает рассечённую губу, потом аккуратно прикладывает вату к щеке. Когда он закончил, я завёл мотор.
– Поехали, – сказал я.
Жил он недалеко от школы. Дорога заняла минут пять. Мы оба молчали. Только из колонок тихо играла музыка.
– Вон дом, Владимир Петрович, – показал Саня на панельную девятиэтажку.
  
– Какой подъезд? – спросил я, уже поворачивая во двор.
– Да не надо заезжать, Владимир Петрович, – ответил он поспешно.
– Почему? Я тебе, можно сказать, доставку на дом предлагаю, а ты отказываешься, – сказал я с лёгкой усмешкой.