Шаровая молния

Когда теперь, приезжая на Запад, я вижу над кроваткой модной журналистки газетный портретик Ленина в рамочке, я начинаю понимать силу коммунизма. Я начинаю понимать и разницу, так слабо обозначенную в либеральной литературе, между коммунизмом и нацизмом. Нацизм был потребительским обществом чужой смерти, радикализированной формой расизма и колониализма. Коммунизм был обществом, снимающим всяческие дихотомии. Никогда Россия не была так близка к коммунизму, как в 1937 году. Убогая европейская реальность с ее убогим индивидуализмом, с ее эгоцентризмом способна была породить лишь сюрреалистическое искусство.
  
Партия счастья не могла не прийти к идее культуры счастья, с подразделами на литературу-счастье, ИЗО-счастье, музыку-счастье, кино-счастье, архитектуру-счастье. Концепция социалистического реализма как наркотической литературы, разрабатывающей особую реальность, была настолько убедительной, что она захватила подавляющее количество писателей самых разных оттенков. Роскошные фонтаны ВДНХ с золотыми фигурами счастливых символов счастливых советских наций — это же полный восторг! Социалистический реализм — эманация понятия «счастье», и недаром один из лучших романов советской эпохи носит это название. То, что счастье в этих творениях может кому-то показаться убогим, частное дело этих «кого-то». Не хочешь участвовать в оргии — не участвуй, но другим не мешай, не лезь со своими ценностями в другие культуры. Если русские — людоеды, то это внутреннее дело самих русских.
Русский авангард и в подметки не годился всей этой наркотической культуре. Это было радикальное религиозное направление бунта против заскорузлости культуры, увязшей в самотождественности. Нужно было взорвать затертые ценности во имя нового погружения во внеэстетическую реальность. В отличие от партии счастья, авангард был партией несчастных людей с ярко-черными глазами, потерявших метафизические корни и судорожно копавших под словами и образами в попытке их обрести. Черный квадрат Малевича, с точки зрения партии счастья, был пиком пессимизма, а кубизм, футуризм и прочие «измы» оказались искусством безобразия и деформации человека уже в предшествующей православной традиции. Это было искусство бунта против пределов человеческой натуры, но авангард не смог предложить методологию преодоления отчаяния; здесь он оказался в сто раз слабее соцреалистической сказки. Кроме того, он был продуктом очень далекой от народных масс столичной богемы, неврастенических особей, укушенных смертью, неудачников в личной жизни, авторов невнятных и противоречивых манифестов, которые никак не годились в проводники счастья. То, что теперь их работы не кажутся такими ущербными, то, что к ним можно относиться нейтрально, еще хуже. Соцреализм всегда будет вызывать раздражение культурного человека. Победить, преодолеть соцреализм можно только на экзистенциальном метауровне, усомнившись в красоте сталинских фонтанов. Но счастье наркомана не подлежит обсуждению. Его убогость есть форма медицинского дискурса, обращенного к неисправимому пациенту. Если пациент прикрыт своей непрозрачностью, если он настаивает на своей особенности, то до его сознательности докричаться невозможно. Соцреализм — фигура тотальной человеческой бездарности, но кто судьи? Их собственная бездарность просматривается все в том же соцреализме, поскольку он отражает их лучше, чем что бы то ни было, а, стало быть, соцреализм универсален. Он гораздо значительнее всех тех пародических работ, которые были созданы вокруг да около его. Московский концептуализм, паразитирующий на соцреалистическом богатстве, похож на рассол с похмелья. Он обещает возвращение к трезвой жизни. Увлекательная программа! Почему я должен смотреть на аллюминивые ложки Кабакова с почтением перед их экзистенциальностью? С ужасом перед их уродством? С юмором, потому что мы-то все понимаем лучше других? Ни хуя! Я хочу счастья. Приметы советского быта, вырванные из наркотического контекста, выглядят раздражающе. Но в подлинно советском контексте эти ложки были счастьем, и искажение их природы представляется мне двойным наказанием, непомерным даже для этих ложек. Пьяные поют плохо для окружающих, но не для себя. Если сосед скажет мне наутро, что мои гости пели плохо, он плохой, склочный сосед, и я нассу ему в суп, если случится такая возможность. Кроме того, я хорошо знаю, что, играя по вечерам на расстроенном фортепьяно, он все равно не Рихтер, а счастья в его глазах я вижу немного. Мы опять возвращаемся к ярко-черным глазам авангарда, который мечтает о власти, но который ее никогда не добьется. Авангард агрессивен, потому что он хочет дойти до корней реальностей, а ему, как и всем, не дано. Людям, скорее всего, не нужны эти корни. Они хотят в пьяной компании немножко попеть и повеселиться. Кого-то обнять, кого-то прижать в углу, кого-то зарезать ножом. Жизнь фатальным образом прикрывает свои корни, и есть только два способа ее преодоления. Либо вступить с ней в отчаянную борьбу и разоблачать ее как скверную иллюзию в надежде или без всякой надежды ее преобразить, либо преодолеть ее несовершенство созданием суперреальности, объявив эту суперреальность подлинной жизнью. Когда Сталин с Ворошиловым выходят на прогулку по Кремлю после дождя, я знаю — это для моего счастья. Во имя его же танцуют кубанские казаки в советском кино. А если их реальная жизнь ужасна, то еще более ужасна мысль о том, что моя любимая регулярно срет в сортире. Зачем говорить о вони?
То, что многие авангардисты прельстились коммунизмом, как Маяковский или Пикассо, мне не кажется удивительным.
Но использование коммунизма в своих нуждах — попытка, предпринятая русскими авангардистами после революции, — смехотворна. Наиболее умные из них покорились логике наркотической реальности. Маяковский был в данном случае наиболее последовательной фигурой. Он преуспел, но не до конца, не стал Сталиным от поэзии, в чем его беда и вина. Он воспринял коммунизм как мелкое очищение от собственных комплексов смерти, в то время, как соцреализм обещал гораздо больше.
Авангардистский бунт оказался очередным бунтом в культуре, кончившимся выходом на рынок и завоеванием музеев. Более постыдного конца для теоретиков авангарда придумать невозможно. Напротив, соцреализм был вычищен из музеев как неискусство, он в легкую добился того, что авангарду и не снилось.
В конце концов, соцреализм вернулся в музей как бред, рожденный в состоянии алкогольного опьянения, наркотической заразы, то есть в качестве назидания и черного юмора. Номовизм соцреализма мне представляется относительным. Он репродуцирует тайну жизни. Наркотическая реальность не удалась в России только благодаря стечению обстоятельств, но это не значит, что победителей не судят. Соцреализм — подкорка русской мечты, которая не меняется от случайности поражения. Русские при полной демократии, после десятилетий самоуничтожения, дружно проголосовали за наркотизм, и если не победили, то их поражение еще исторически не окрепло. При развитии России в цензурно-демократических рамках наркотический пыл будет отчасти выветриваться, но двуглавый орел надолго останется символом России. Скорее всего, навсегда.
  
Поминки по советской литературе
 
По-моему, советской литературе пришел конец. Возможно даже, что она уже остывающий труп, крупноголовый идеологический покойник, тихо и словно сконфуженно испустивший дух. Что же, я буду последним человеком, который будет плакать на ее похоронах, но я с удовольствием скажу надгробное слово.
  
Замечательный автор романа «Мы» Евгений Замятин заметил в 1920 году, что, если у нас в стране не будет свободы слова, русской литературе останется одно только будущее — ее прошлое. Теперь с осторожной надеждой можно сказать, что русская литература, если ей суждено возродиться, будет иметь свое будущее — в будущем.
В советский период, разумеется, жили, а вернее сказать, доживали либо прозябали многие талантливые писатели, но, если воспользоваться публицистическим жаргоном позднего Горького, они оказались лишь «механическими гражданами» советской литературы, ставшей прокрустовым ложем даже для таких фанатиков нового мира, как Маяковский. В последние послесталинские десятилетия советская литература исподволь узурпировала право на умерших классиков XX века, введя их в свои ряды, и, как ни в чем небывало зацеловав их мертвые лица палаческими поцелуями, облив крокодиловыми слезами, объявила себя самой гуманистической литературой на свете. К лику собственных святых она готова была причислить почти все свои славные жертвы — от Андрея Белого до Пастернака, от Зощенко до Платонова. Эта старческая «гуманистическая» всеядность была лишь признаком ее беспомощности и одряхления, ее внутреннего перерождения, определенного бездарностью и лицемерием. Не знаю, кто написал «Тихий Дон», Шолохов или кто иной, но сам факт охватившего литературоведов сомнения поразителен как символ органической, имманентной порчи советской литературы.