Шаровая молния
Основная ошибка России в том, что она видит свои беды не в своих пороках, а в чужих намерениях. Главный враг русского — он сам, но русский вытесняет внутреннего врага с отменным постоянством, и находит его попеременно то на Западе, то на Кавказе, то в евреях, то в происках сверхъестественных сил. Русское православие потеряло свой исторический шанс в начале 90-х годов стать духовным лидером страны. Оно тоже оказалось контпродуктивным, пойдя на очередной компромисс с коррумпированным государством.
Есть немало европейских доброжелателей России, которые говорят, что хотят ее видеть сильной и цельной. Есть и немало недоброжелателей, которые говорят то же самое. Русские их все равно не слышат. Русские не будут сильными. Успокойтесь, кто беспокоится! Русские все еще не осознали глубины своего падения. Им кажется, что нужно выбираться из ямы глубиной в пять метров, на самом деле глубина — на порядок больше. Все ценности находятся в разболтанном состоянии. У русских настежь открытое будущее. Предугадать развитие России невозможно. Она может и развалиться, и сохраниться. Каждый жест, который делается в России, толкает ее то в одну, то в другую сторону. Этим Россия и интересна. Опасно интересна. Так мне нашептывает моя собственная российская контрпродуктивность.
Чувства
Мы сами позволили государству быть бесчеловечным. Оно безобразно распустилось. Мы потому и живем в катастрофическом государстве, что у нас исчерпался ресурс сочувствия. Мы живем в стране такой хронической жестокости, где свои перебили миллионы своих, приняв их за «бешеных собак», что превратились в улиток и черепах — забились в панцирь, генетически выплакав все слезы. Если раскроемся, пропустим удар. Ногой поддых. Нас обманут, обворуют, унизят, истребят. Мы ничего хорошего не ждем. И еще мы похожи на перепуганных, затравленных зверьков, которые в минуту смертельной опасности могут больно укусить, прокричать страшным отчаянным криком — и пропасть. А если героизм — то он от безысходности, не от свободы выбора.
Это не значит, что русские лишены жалости. Жалостливость до сих пор сохранилась. В деревнях бабы — такие жалостливые. Неслышный жалостливый вой стоит над страной. Мы жалостливы, но без сочувствия. Получается, на первый взгляд, парадокс. На самом деле, в этом и есть наша слабость, которая не даст стране пережить XXI век.
Заколдованное пространство
«Мы» — самое сильное местоимение русского языка. Русское «я» по сравнению с «мы» — помет козла по сравнению с пометом слона. Отсюда все наши беды.
Мы похожи на отсыревшие спички, которые с трудом вспыхивают и быстро гаснут. От нас не прикуришь. Мы не будем трясти государство с требованием дать отчет за каждое несчастье.
Во-первых, трагедий чересчур много. И в прошлом, и в будущем. Самолеты будут падать, а поезда сходить с рельсов, убьют еще немало известных и безызвестных людей. Что новенького свалится нам на голову? Все это в голову не вмещается, мозг тупеет. Мы объелись гадостью нашей жизни.
Во-вторых, исчерпан материальный ресурс страны. Все безнадежно устарело. Все берут — ничего не дают. Странно, что еще что-то движется, куда-то едет.
Мы сдаемся без войны. На милость победителю, который в нашем случае называется ржавчиной. Да и караул тоже устал. Караул — это все мы, психованные, похмельные, страдающие хроническим переутомлением, издерганные тем, что нам не платят зарплату, а если и платят, разве это — зарплата? Конечно, проще было бы сказать, что против нас сам Господь Бог.
Ну, не любит он нашу страну. Но это обидно, несправедливо и даже страшновато. Всех наших врагов любит, платит им большую зарплату, содержит американскую армию. Мы, конечно, умнее и лучше всех. Чего он на нас обиделся?
Русский человек находится в концлагере волшебной сказки. Он тщетно борется с вредителями и нечистой силой — он уповает на чудо. Разбудить Россию может лишь активизация личностного начала, которая заметна у части городской молодежи. России нужно будет пройти через разрушение архаического понятия «народ» — массы инертной и неподвижной. Вот почему понятие XXI века для большинства русских не существует, и вопрос о том, переживет ли Россия XXI век, остается в зоне абстракций.
Двуглавый орел имени Ленина
Всякая власть стремится к эстетизации своего пространства; всякая эстетика стремится к власти. Двуглавый орел — не только символ российской государственности, но и шизофренический знак взаимоотношений русского авангарда с русским коммунизмом после октябрьского переворота 1917 года: разорванный союз двух отворотившихся друг от друга голов при едином орлином сердце. Сердце билось мечтой о полном переустройстве жизни на новых основаниях. Как русский авангард, так и русский коммунизм оказались наследниками ренессансной веры в безграничные возможности человека. Эта вера имела и чисто национальную форму мифа о новом человеке.
Но содержание мифа в каждом случае было различно, и это apriori предопределило конфликтную ситуацию. Русский коммунизм был изначально партией счастья, организацией тотального улучшения жизни на утопической, с точки зрения рационального европейского сознания, основе. С точки зрения же самой русской логики, утопия жизнеспособна и даже рационалистична, поскольку русская общественная мысль допускает существование человека в чистом пространстве сознания при помощи всевозможных декретов, с чего и началась Советская власть. То, что Декрет о мире положил начало Гражданской войне, а Декрет о земле способствовал вторичному закабалению русского крестьянина, вовсе не значит, что большевики изначально были склонны к обману. В том-то и смысл русского коммунизма, что он весь погружен в архаическую стихию самодостаточности слова. Счастье — главное слово большевизма — по своему значению было магическим заклинанием, перед которым оказалась слаба любая другая политическая сила в России. Слово «счастье» провоцирует состояние счастья, слово «любовь» провоцирует мираж любви. Русский человек живет в миражном мире слов, оказывающих на него наркотическое воздействие. Большевики были партией слова как заклинания, как сильнодействующего наркотика. Удовлетворенность русского человека словом не имеет себе равных. Создание наркотического мира коммунизма было совершенной реальностью, достаточно вспомнить целые поколения советских людей, убежденных в том, что они живут лучше всех. Коммунистическую партию можно, скорее, упрекнуть в непоследовательности, чем в магическом тоталитаризме. Троцкий как идеолог перманентной революции был куда более цельной фигурой, чем Ленин, склонявшийся порой к сомнительным человеческим компромиссам. Эти компромиссы только разрушали наркотическую реальность. К счастью для большевиков, Сталин подхватил слабеющую в нэпе наркотическую реальность и развил ее в общегосударственном масштабе. Вопрос о том, имеет ли она отношение к жизни или нет, нужно, скорее, задать Кастанеде, нежели философам-постструктуралистам. Во всяком случае, это нельзя не считать формой жизни, а, следовательно, ее нужно анализировать по ее имманентным законам. Что же касается жертв, то коммунизм достаточно точно определил их качество и количество, исходя из собственных законов выживания. Агрессивность коммунизма по отношению к врагам в подобном контексте совершенно закономерна и может быть оправдана их невменяемостью. Наркотическая реальность наполнилась театрализованными акциями, вроде общенародных демонстраций или показательных процессов. Достаточно было перешагнуть за грань признания ценности человеческой жизни, как жизнь превратилась в увлекательный праздник разрушения и созидания, пронзительного страха и головокружения от успехов. Кульминация, достигнутая Сталиным в 1937 году, была уникальным явлением. Вредителями объявлялись не худшие, а лучшие. Общество пришло в экстатическое состояние. Конечно, Сталину сильно помешало капиталистическое окружение. Трудно, очень трудно создавать наркотическую реальность в одной стране. Если бы не угроза войны, если бы не постоянная враждебность Запада, то русский народ с его склонностью к стойкости в алкоголическом угаре, добился бы, конечно, удивительных результатов. Платонов показал в своих романах предрасположенность русских к созданию внесистемной реальности. Северные народы, как известно, не умеют пить. Русские же пьют совершенно особым способом. Они пьют не для того, чтобы забыться, а для того, чтобы всплыть и проснуться в другой реальности.