Шаровая молния
В-третьих, сюда по невидимым капиллярам всегда доходило общеевропейское представление о вкусе, не заимствованное, а устойчивое, целостное.
В-четвертых, крашеные губы польских крестьянок всех возрастов.
И, наконец, вдруг всё озаряется: улыбки. И в глаза смотрят, когда говорят, заказ принимают или просто так общаются. Включается система простейших понятий: здравствуйте-пожалуйста-спасибо-извините-до свидания.
Только мы отъехали от границы, остановились перекусить, попался нам крестьянин на возу, увидел нас, приподнял кепку. В каком году в России приподнималась последняя крестьянская кепка в знак приветствия? Почему официантка в ресторане вскакивала, когда я ее звал? Какая сила ее подбрасывала вверх? Поляки даже более нормативны, чем другие европейцы. Им не до жиру, не до английской эксцентрики. Здесь в двух шагах граница с хаосом.
Не надо больше вечно думать о машине, ставить на платные стоянки, под надзор сторожей. Конечно, и здесь могут угнать, так же, как и повсюду в Европе, но вот именно, как повсюду, или почти как повсюду. После дорог России и Белоруссии ощущение, что выехал на сцену и тихо рулишь по сцене театра — такое все миниатюрное.
Возле Тересполя — ближайшего к границе польского города, где наконец можно спокойно заправиться самым высококачественным бензином — есть местечко Кукурыки, там граница для трайлеров, целая вереница грузовиков. Это самая отрадная очередь, которую я видел за все путешествие. Новое нашествие Европы на Россию. Шоферы грузовиков (австрийцы, немцы, чехи, голландцы и т.д.), с кем я разговаривал, наперебой угощали меня пивом, которое они припасли со знанием дела для «взяток» в России, куда они отправлялись, уверенные в победе.
Деревни ненамного богаче белорусских, хотя попадаются и спутниковые антенны. Многие пашут на лошадях. Мы разговорились с одним 72-летним крестьянином.
— Панове, — неожиданно сказал он жалобным голосом, — у меня жена больная, сын — пьяница. Панове, помогите мне…
Максим обратился к буфетчице по-русски, чтобы заказать бутерброд. Я попросил его быть поделикатнее, объясняя, что к русским здесь довольно сложное отношение. Впрочем, как и к немцам. (Гидо мудро предпочел говорить с поляками по-английски). Максим вспылил:
— Что же, я тут человек второго сорта?
Отчасти, так. В сущности, поляки не очень интересуются тем, что происходит на Востоке, скорее, не хотят об этом знать, и уже на этой европейской окраине возникает ощущение стереотипно европейской неспособности понять Восток.
В Беловежской пуще, знаменитой своими зубрами, наш провожатый, Константы Вишневски, бывший лесничий, который теперь вышел на пенсию и водит по пуще туристов, стал для меня сущей находкой.
Мы шли по узким тропкам (2/5 пущи в Польше, остальное в Белоруссии) у самом границы, и словоохотливый старик производил впечатление скорее романного персонажа, в котором собраны национальные черты, чем просто лесничего. Он как бы соединил в себе весь опыт представлений поляков о России.
Не лишенный ни чувства юмора, ни чувства собственного достоинства, он рассказал, что в тридцатые годы в Беловежье жили бедно, и, когда советские пришли сюда в 39 году, немало народа поверило их пропаганде. Красивые слова о равенстве и братстве быстро разошлись с делом, многие были отправлены в ссылку на Восток. Немцев встретили радушно. Однако немецкие солдаты, «освободившие» их и делившиеся с ними едой, предупредили, что после них придут «неприятные люди». Гестаповцы расстреляли всех, кто хоть как-то был связан с «комиссарами», над остальными издевались без всякого повода.
«Комиссары» вернулись в 1944 году, по словам Вишневского, не армией победителей, а армией носителей вшей, но он все-таки, натерпевшись от немцев, дошел вместе с ними до Берлина, уже как солдат.
— Советский капитан, красавец, который остановился у нас в доме, к ужасу моей матери, совсем не пользовался постельным бельем, спал одетым. Он на моих глазах, — вспоминает Вишневски, — уничтожил сервиз из немецкого фарфора. «Я своим котелком обойдусь!».
Подобные истории рассказывают почти в каждой польской семье. Недочеловеки для нацистов, поляки считают себя по отношении к русским суперменами. Особенным успехом пользуются позднейшие анекдоты о советских туристах, которые в святом неведении кладут пакетики чая себе в рот, так что наклейки свисают под подбородком, и пьют кипяток с сахаром.
Наш разговор прервал бородатый директор заповедника, который в резких выражениях отчитал отставного лесничего за то, что тот позволяет Гидо снимать в заповеднике со штативом, а, стало быть, в профессиональных целях, без его ведома. Лесничий выслушал взбучку с покорным видом, однако, как только директор скрылся, принялся ругать его мне по-русски, причем, его русский язык, в котором он раньше не признавался (мы говорили по-польски), оказался весьма активным:
— Ну что с него взять, с еврея? Леса не знает, а стал директором, потому, что по-еврейски всем угождал.
Он явно апеллировал к моей славянской солидарности.
Образ русских, как ни странно, несколько улучшили новые торговцы с Востока. До недавнего времени в пуще Вишневскому попадались одни лишь советские пограничники, которые уверяли старика, что из Польши в СССР тайком через лес перебираются американские шпионы.
— Ползут, знаете, как муравьи… — засмеялся лесничий. — Но сейчас приезжают другие русские. У них я, например, покупаю гвозди и сигареты за полцены, — добавил он. — Они хорошо одеваются и у них хорошие машины. Кажется, что они живут лучше нас.
Вишневски не жалеет о конце коммунизма, но полагает, что кое-что тогда было лучше:
— Раньше мы все были поляками, а теперь оказалось, что у нас здесь живут белорусы и украинцы, которые в своих газетах борются за автономию. Почему бы им лучше не перебраться туда? — Обличенный в форму стражника леса, он энергично махнул рукой на Восток.
Я не придал бы его словам особого значения, если бы не стечение обстоятельств. Путешествуя вдоль живописного Буга, мы въехали на закате солнца в небольшой город Мельник и остановились у православной церкви. В Восточной Польше немало православных церквей, но церковь в Мельнике окружена большим числом потемневших от времени деревянных крестов, придающих ей загадочный вид. На церковном кладбище я обнаружил надгробные памятники с русскими надписями, сделанными с совершенно фантастическими ошибками. Так могли писать люди, трагически забывающие родной язык. Ко мне подошел молодой полный человек и представился по-русски, по имени-отчеству.
— Петр Евгеньевич, — спросил я, указывая на могилы, — кто эти люди?
— Мы никто, — ответил Петр Евгеньевич. — Мы просто отсюда.
Увидев мое недоумение, он сказал:
— Приезжайте завтра утром. Встретитесь с моим отцом, он здешний священник.
В середине утренней службы из церкви выбежала маленькая девочка, а следом за ней показалась пожилая женщина в платке:
— Agnieszka, — закричала она. — wryc do cerkwi! Pieniazek dam!! [17]
Отец Евгений пригласил нас в дом попить чайку, но хлебосольный хозяин слукавил: это был настоящий воскресный обед с грузинским коньяком, которого и в Москве теперь не найти.
— В Мельнике из 800 жителей половина православных. Мы забытое меньшинство, — рассказывал за обедом о.Евгений плавным голосом, употребляя время от времени, незаметно для себя, польские слова. — Мы из старинного русского Галицко-Волынского княжества. Это католическая «заслуга»: разделить нас на русских, белорусов и украинцев. Очень жаль, что Россия не умеет защищать своих. Это наипаче больно. Что стало с русскими солдатами, которые попали в польский плен в 1920 году? Никто не знает. Мало кто знает и о том, что перед войной, в 1938 году в здешних краях развалили более сто двадцати православных церквей. Если бы не началась война, нас бы вовсе уничтожили. А что теперь? Тут рядом есть село Токари, разделенное границей на две части. В 1990 году, на Троицу, мы пошли туда с хоругвями, с крестами. Нас тоже так встретили. Поляки смотрели косо. Больше не позволили.