Шаровая молния

Читатель сам решит этот нехитрый ребус. В 1644 году король Великого Княжества Литовского Владислав Первый с королевой Цицилией Ренатой и всем двором две недели провел во дворце. По окончании визита Сапега подарил королю столовый прибор из чистого золота стоимостью в 2.000 червоных золотых. Так со вкусом рассказывает директор местной школы. В 1914 году дворец сгорел. В 1930 (при поляках) частично восстановлен. В 1944 году немцы взорвали при отступлении. По развалинам прыгают дети, слоняются трое рабочих. Я спрашиваю светловолосую домохозяйку Кристину, чей домик стоит прямо возле развалин, — глаз у нее подбит — «цыгане лошадь хотели украсть» (лаконично объясняет она):
  
Когда реставрируют дворец?
— Да никогда, — смеется она, — уже три года реставрируют. Одну стенку сделали. Все деньги пропали. Прогуляли.
Желание быть блондинками объединяет женщин от Москвы до Бреста. Чернеют корешки их крашеных волос.
Впервые за всю поездку я почувствовал явь иной жизни: Гродно. Улицы и парки, напоминающие Варшаву. И у Гидо, смотрю, пропал интерес снимать. Это все равно, что снимать улицу в родном немецком городе. Зашли под вечер в местный союз писателей (13 членов). За столом сидит поэт Алесь Чобат — в очках, длинноволосый. Гродненский Чернышевский повел показывать город. В Гродно водители даже уступают пешеходам дорогу, притормаживают.
— У нас в городе так принято, — говорит Алесь с гордым видом, не зная, однако, откуда взялась такая «несоветская» привычка.
Я видел разный стиль вождения: грузинский показушный стиль (в Кутаиси попал в аварию), американский — законобоязненный, итальянский — с горячим ветерком, жесткий полугоночный — немецкий, небрежный — французский, самоубийственный — в Индии, но нигде нет такого коктейля плохого вождения, неумения пользоваться коробкой передач и антипешеходного неосмысленного садизма, как в России.
Целая улица небольших барочных дворцов, принадлежавшим членам польского сейма, который собирался здесь с определенной периодичностью. В замке, который в советское время стал помещением обкома партии, сейм собрался на свою последнюю, «похоронную» сессию перед разделом Польши в 1795 году.
Алесь — националист. Ни за Польшу, ни за Москву. «Я живу здесь, это мой дом, и я не хочу, чтобы меня учили, как мне жить» — вот его кредо. Польских католических общин в Западной Белоруссии в два раза меньше, чем православных. Пока открыто не враждуют. В деревнях крестьяне бегают то в церковь, то в костел — если есть праздник: полюбоваться, как в театр. Государство, вроде бы, соблюдает нейтралитет. Однако Алесь боится в будущем повторения югославского варианта. Католицизм, должно быть, победит. В здешних краях, в сравнении с православием, народной, деревенской верой, это религия «культурных людей». Алесь, не без колебаний, тоже склоняется к католицизму. Ксендзы уже стали его работодателями: он переводит с польского на белорусский церковные тексты. Что же касается общины местных поляков, то они хотят двойного гражданства, чтобы ездить «без очереди» в Польшу, однако объединяться с исторической родиной вроде бы не спешат.
Брест до сих пор остается городом с особым «пограничным» режимом. Много военных. Чтобы «заселиться» в гостиницу, иностранцу достаточно показать паспорт. Русскому нужно идти в районное отделение милиции, чтобы получить разрешение.
— Вы что, его переводчик? — спросила безлицая круглая администраторша, свившая гнездо в рецепции, кивнув на Гидо.
— Скорее, его временный начальник.
Она не поверила. На протяжении всей поездки по России и Белоруссии никто не верил, что русский может быть главнее немца хотя бы на две недели.
После бесполезных протестов, теряя от тренированное самообладание, я отправился в милицию поздним вечером. Обстановка в отделении была напряженной. Дежурный майор материл капитана, который требовал от него служебный «москвич» для погони за угнанным автомобилем:
— Ты что, твою мать, хочешь меня без единой машины оставить!?
Куча пьяных небритых мужчин ждала решения своей участи. Один говорил плаксиво:
— Зачем меня взяли? Мне до дома оставалось 200 метров.
Взглянув на меня, как на потенциального преступника, майор заявил, что мне следует, кроме анкеты, принести также квитанцию из гостиницы.
— Я не знаю ни о какой квитанции, — сказала администраторша и демонстративно повернулась к телевизору.
— Это не мы придумали, — сказала вторая, менее важная птица, сидя в том же гнезде. — Это городские власти. Дело в том, что в городе случилось убийство.
— Причем тут убийство! — вскричал я, теряя теперь уже и терпение.
Администраторша позвонила в милицию узнать, о какой квитанции идет речь. Разговор был кратким.
— Вы что, вздумали меня учить?! — отрезал мой знакомый майор.
Меня поселили без разрешения.
Не менее абсурдной стала поездка в управление пограничных войск за разрешением на фотосъемку границы. Меня встретили приветливо, пошли доложить полковнику. Я угостил дежурных офицеров американскими сигаретами.
— Вы к какой армии принадлежите? — спросил я, разглядывая их советскую форму. — Кто охраняет границу СНГ? Русские или белорусы?
— Белорусы, — застенчиво улыбнулись дежурные офицеры, и было видно, что «непрестижная» служба в белорусской армии их не вдохновляет. Тем временем явился офицер от полковника, отвел меня в сторону и, конфузясь, сказал, что дело мое рассмотрено, просьба отклонена. Ему было неловко: границу только что снимали японские телевизионщики, за деньги, естественно.
— Если хотите получить разрешение, езжайте в Минск к нашему начальству. И еще, — добавил он доверительно. — Не пытайтесь снимать втихаря: могут быть неприятности.
Границу мы все-таки «втихаря» сняли. Никто не обратил на нас никакого внимания. Брестская граница — странная вещь. По сути дела, она закрыта. О чем гласит объявление. В то же время она отрыта для исключительных случаев, которых набирается так много, что можно простоять целый день в ожидании таможенного досмотра.
Но что значит «целый день»! Раньше, когда она была открыта, очередь «челночников» и туристов тянулась на многие километры, и переезд затягивался на неделю. В открытом поле люди жгли костры, готовили пищу, спали в машинах, рожали и умирали. Обеспокоенные антисанитарными условиями власти приняли решение о закрытии границы. О тех горячих днях до сих пор напоминают горы отбросов на обочине. Как простые граждане СНГ теперь переезжают границу — их частное дело. Мы были исключением, у нас была специальная бумага. Все иностранцы пропускаются в порядке исключения, остальные — по блату.
Граница на замке, но нет былой строгости. Когда-то, в советские времена, у меня таможенники просвечивали даже арбуз, подозревая, что он начинен золотом. Сейчас процедура упрощена: белорусские и польские пограничники работают бок о бок. Видимо, совместный труд способствует смягчению нравов. Но роли поменялись: раньше свирепствовала советская сторона, польские пограничники на своей стороне просили рассказать им свежие русские анекдоты. Теперь придирчивее стали поляки, чувствующие себя защитниками Европы от потенциальных орд с Востока.
Граница — это Буг. Неширокая речка, «волосатая» от водорослей. Машина въезжает на узкий мост, доезжает до середины — и вы в Польше.
Первое ощущение — сказочное облегчение. Словно гора с плеч. Как будто приехали домой после тяжких испытаний. Никто вас с цветами не встречает и никому вы здесь не нужны, но вот это и замечательно, что вы предоставлены самому себе. Конечно, это общее ощущение, оно не отменяет насущных польских проблем. Просто все становится с головы на ноги, напряжение падает. Тут ясно, что «можно», что «нельзя», здесь между этими понятиями проводится граница. И, главное, есть общая сила для поддержания этой границы.
  
Во-первых, смена голосов. Это, наверное, самое заметное: меняется тональность голоса. Люди говорят спокойно, с миролюбивой, нюансированной интонацией.
Во-вторых, энергия. После замедленных движений, неторопливых жестов, возникает ощущение целеустремленности. Поляки знают, что они хотят и чего нет. Есть жизненный стержень.