Умелая лгунья, или Притворись, что танцуешь

– Возможно, меня заинтересует работа ролевого психотерапевта, – ответила я.
– Правда?
Я заметила всплеск радости в его глазах.
– Возможно.
– Ты могла бы преуспеть на этом поприще. Твоя чуткая натура в данном случае будет ценным качеством.
Я попыталась представить, как работаю в подобии его кабинета – того, в который он больше не ездил, – помогая девочке, похожей на Дорианну из рекламной записи. Мне удалось представить это. Хотя я не вполне представляла, что могу посоветовать взрослому человеку.
  
– Может, только с детьми, – добавила я.
– А самой тебе хочется иметь детей? – спросил он.
– Ты имеешь в виду… когда я выйду замуж?
– Разумеется. Сначала свадьба… Уж будь добра, пожалуйста.
– Тогда конечно, – ответила я. – И как минимум пару детей.
– Ты подразумеваешь, – с улыбкой произнес он, – что тебе не хочется растрачивать всю свою любовь на единственного ребенка?
– Именно так, – сухо отозвалась я.
– Да, представляю, тебе порой приходилось трудновато, – задумчиво произнес он и, улыбнувшись, добавил: – Мне нравится думать, что я буду продолжать жить благодаря тебе и твоим детям.
«О чем это он?» – в недоумении подумала я. Его слова показались мне довольно странными.
– А ты думаешь, что будешь жить здесь, когда вырастешь? В Моррисон-ридже?
Я попыталась разглядеть время на его часах, но их циферблат был развернут под неудачным для меня углом.
– Я всегда буду жить здесь, – ответила я, просто не в силах представить себе жизни ни в каком другом месте.
– Где тебе хотелось бы построить свой дом?
– Может быть, где-нибудь за домом бабули. – Я представила себе тот густой лес на северном краю Риджа.
– То есть тебе хотелось бы жить как можно дальше от дома, – с хитрой улыбкой заметил папа, – но формально оставаться в пределах владений Моррисон-риджа.
– Угадал, – с такой же улыбкой ответила я.
Мне хотелось спросить его, не пора ли нам закончить разговор. Я опять подумала о замене простыней. Мама, правда, может заподозрить что-то, если узнает, что я поменяла их. Уж лучше оставить все как есть. Вряд ли Криса заинтересует чистота белья.
– Я просто хотел напомнить, что горжусь тобой, Молли. – Голос папы вернул мои мысли на нашу веранду.
Множество раз он уже говорил мне, что гордится мной, но задуманный мной постыдный план заставил меня удивиться, почему папа вдруг сейчас упомянул об этом.
– Зачем? – спросила я.
– Ну, я всегда гордился тем, какой ты стала замечательной девочкой, гордился твоими успехами в школе и тем, как терпеливо ты помогала мне печатать мои произведения, и… во всем остальном. Но я понимаю, каким трудным стало для тебя это лето. Все твои подруги разъехались, а потом мы еще приняли крутые меры по поводу ограничения твоих встреч со Стейси. Вдобавок запретили встречаться с Крисом, а он ведь тебе очень понравился, и ты думала, что он «тот самый, единственный», но в будущем у тебя будет много других парней. Таких парней, которые лучше подойдут тебе.
– Ты ведь совсем не знаешь его, – возразила я. – Как же ты можешь говорить, что он не подходил мне? – Мне не хотелось спорить с ним – правда, не хотелось, – но эти слова вырвались у меня прежде, чем я успела одуматься.
– Я знаю, сколько ему лет, и пока это все, что мне нужно знать о нем, – ответил папа.
– Но это же до смешного неубедительно, – сказала я. – Ты ведь тоже на три года старше мамы.
– И если бы мне было семнадцать, а ей – четырнадцать, мы тоже не подошли бы друг другу. Мы узнали друг друга, только став значительно старше.
– К тому же ты был на девять лет старше Амалии, – попыталась выдвинуть я очередной аргумент.
– Тогда мы оба уже были взрослыми, – возразил он.
– Ты мог хотя бы дать ему шанс! – воскликнула я. – Не его вина в том, что ему всего семнадцать лет.
– Молли, мы же уже решили этот вопрос, – строго произнес он.
– Нет, это вы решили его, – резко бросила я. – У меня даже не спросили, что думаю лично я. Мне просто пришлось согласиться с тем, что говорите вы.
– В данном случае да. Пришлось. Придется.
– По-моему, это ужасно несправедливо, – вставая, заявила я.
Он поднял на меня свои большие глаза. В них отражалось небо, и я впервые заметила такую потрясающую синеву.
– Я понимаю, что сейчас ты так думаешь, – заметил он, – однако…
– Ты сам всегда говорил: «Ах, Молли, скажи мне, что ты на самом деле чувствуешь», – и твердил, как ты восхищаешься и гордишься мной, и все такое прочее, но ты не доверяешь мне, – запальчиво произнесла я. – Однако если ты так восхищаешься мной, то почему же не доверяешь мне самой разобраться в том, что подходит мне?
– Потому что тебе всего четырнадцать.
– Это жалкая отговорка! – Я шагнула к двери. – Мне больше нечего сказать.
– Молли! – окликнул он меня. – Погоди.
Я остановилась. Застыла на полпути. Зажмурила глаза.
– Я знаю, солнышко, что тебе это непонятно, – мягко произнес он. – Я тоже не мог понять этого в твоем возрасте. Но ты поймешь. Вот станешь постарше и поймешь. – Он немного помедлил и добавил: – Это лучшее, что я могу пока сделать.
– Теперь я могу уйти? – спросила я, взглянув на него.
В напряженном молчании я стояла там, пристально глядя на него и дожидаясь, когда он отпустит меня. Любой другой ребенок моего возраста мог бы просто уйти, но я не могла, казалось, сделать даже очередного шага в сторону двери.
– К разговору о твоих будущих детях… – наконец тихо сказал папа.
– Разве мы не закончили его?
– Не лишай себя удовольствия почаще обнимать их, – сказал он. – На тот случай, если когда-нибудь не сможешь.
Я поняла, что ему хочется, чтобы прямо сейчас я обняла его. Да, поняла, но не могла пока подавить раздражение и смириться. Пройдя мимо него, я отправилась на поиски Расселла, собираясь сообщить ему, что наш разговор на веранде закончился.
  
51
 
В тот вечер за обеденным столом мама пристально посмотрела на меня, и я испугалась, не собирается ли она сказать мне, что я уже достаточно взрослая и могу участвовать в сегодняшнем семейном собрании. Мне и самой не хотелось присутствовать при тех неизменно скучных разговорах, которые велись на их собраниях, и я особенно радовалась своему сегодняшнему отсутствию дома. Я уже приготовила аргумент в пользу того, что бабуля нуждается в моей компании, поскольку не придет к нам. Вероятно, бабуле уже давно осточертели все эти разговоры о земле. И если она, как обычно, уснет около десяти часов, то наш тайный план отлично сработает, хотя, признаться, мысль о прогулке по темной дороге от дома бабули до леса слегка тревожила меня. Впрочем, ради встречи с Крисом стоило рискнуть.
Мама сегодня приготовила все самые любимые папины блюда: мясной рулет с картофельным пюре и подливкой. Казалось, правда, что сегодня его интересовала только еда. Расселл не взял себе даже тарелки. Все за столом были загадочно молчаливы, и я не знала, огорчен ли еще папа тем, как я вела себя на веранде, или даже злюсь ли я еще на него. С жутким страхом я думала, что мама, и папа, и Расселл постоянно наблюдают за мной, хотя не понимала, как это им удается. Я буквально чувствовала на себе их взгляды, но когда вдруг смотрела на кого-то из них, то выяснялось, что никто вроде бы не обращает на меня ни малейшего внимания. Мама больше вообще не смотрела в мою сторону. Не поднимая глаз от своей тарелки, она вяло трогала вилкой мясной рулет, но так и не съела ни кусочка. Папа, уже почти доевший свою порцию рулета, попросил Расселла добавить ему пюре. Потом он взглянул на маму.
– Ты ничего не ешь, – заметил он.
  
Когда она повернулась к нему, я поняла, что она пыталась улыбнуться, но в глазах ее блестели слезы. Что-то произошло?
– У меня нет аппетита, – ответила она, подвигая свою тарелку в его сторону. – Хочешь еще добавки?
– Нет, милая, – покачав головой, отказался папа. – Хотя все замечательно вкусно. Расселл, тебе тоже стоит оценить эту вкуснятину.