Умелая лгунья, или Притворись, что танцуешь

– Почему врачи не могут как-то помочь ему? – сердито спросила я.
Амалия тоже поставила свой стакан и, обняв меня обеими руками, прижала к себе.
– Ужасное чувство, верно, – сказала она, погладив меня по голове. – Жутко тяжело сознавать, что мы не в состоянии ничего сделать, чтобы изменить его состояние.
– Как же я ненавижу эту дурацкую неуправляемую болезнь! – воскликнула я и, обвив руками ее талию, зажмурила глаза и, покрепче прижавшись к ней, спросила: – О каких еще его физических потерях мне пока неизвестно?
  
Она хранила молчание. Я лишь чувствовала, как с тяжелым вздохом поднялась и опустилась ее грудь.
– Амалия? – Я отстранилась от нее. – Что еще его терзает?
– А разве того, что уже есть, мало? – спросила она, взяв графин со стола и убрав его обратно в холодильник. Потом она взглянула на меня и спросила: – Скажи-ка мне лучше, Молли, волнует ли тебя этот будущий концерт?
Ну вот, опять она пытается отвлечь меня от той темы, на которую мне хотелось – требовалось – поговорить, и, увидев непреклонный взгляд ее зеленых глаз, я поняла, что на сегодня мы закончили разговор об отце.
– Да, – ответила я равнодушным, огорченным тоном. – Просто дождаться не могу.
* * *
В тот же вечер перед сном я вернула папе аметистовую ладошку.
О причинах я ничего ему не сказала. Ему, очевидно, не хотелось, чтобы я знала о его проблемах с глазами, и, даже если бы я упомянула о них, он предпочел бы отшутиться, заверив меня, что это сущие пустяки. Однако я практически не могла думать ни о чем другом. Немного раньше в тот вечер мы с мамой и папой смотрели какой-то фильм по телевизору, и он делал вид, что все видит, хотя пару раз, когда на экране происходили важные события, мама тихо спрашивала его, уловил ли он новый поворот сюжета. И он неизменно кивал, то есть либо понял, либо просто лгал. И ложь казалась мне более вероятной. Наверняка ему не хотелось, чтобы мама переживала за него еще больше.
Аметист лежал у меня в кармане, пока мы смотрели кино, и после окончания, когда мама вышла из комнаты, чтобы найти Расселла, я встала и подошла к креслу отца.
– Я хочу, чтобы это было у тебя, – тихо сказала я.
– Но камень же твой. – Он выглядел озадаченным. – Я подарил его тебе.
– Я знаю, но, по-моему, сейчас он нужен именно тебе.
Он ласково улыбнулся, но глаза его подозрительно прищурились, и я подумала, уж не догадался ли он о том, что кто-то рассказал мне об ухудшении его зрения.
– Это очень мило с твоей стороны, Молл, – медленно произнес он, – но, по-моему, мне будет сложновато воспользоваться этой ладошкой.
Я опустилась на диван, по-прежнему держа камень перед собой.
– Мне подумалось, что если она будет просто лежать в кармане твоих джинсов, то ты будешь знать, что она там есть, и тогда она сработает так же хорошо, – сказала я. – В общем, это же все равно как-то связано с психологическим воздействием, верно? Поэтому не важно, лежит она в твоей руке или в твоем кармане.
– Или, по существу, в твоей комнате или в твоем каменном тайнике.
– Ты не уловил мою мысль, – поморщившись, возразила я. – Мне хочется, чтобы она хранилась лично у тебя.
Он пристально посмотрел на меня и в итоге кивнул.
– Ты беспокоишься обо мне, – сказал он.
– Да. – Я ждала, что он сразу начнет успокаивать меня, советуя не беспокоиться по пустякам, но он молчал.
– Ладно, я возьму ее у тебя, но только на время, – наконец произнес он. – Согласна?
– Отлично. – Я улыбнулась, поднимаясь с дивана. – Я отдам ее Расселлу и попрошу его утром положить в карман твоих джинсов. Ладно?
– Договорились, – ответил он.
Я шла по коридору, разыскивая Расселла и испытывая смешанные чувства. Я надеялась, что этот аметист придаст моему отцу смелости и улучшит его настроение, хотя понимала, что мне будет не хватать этого амулета, и позднее, поднимаясь к себе по лестнице, мучительно осознавала пустоту своего кармана.
  
45
 
Сан-Диего
Жизнь изумительна.
Такова моя новая мантра, и я дошла до того момента, когда реально поверила в нее. Теперь по вечерам мы с Эйденом, лежа, обнявшись, в постели, обычно весело представляли последнюю детскую фотографию, присланную Сиенной на нашу общую приватную страницу «Фейсбука», или вспоминали список имен и почему-то всегда со смехом – и любовью – упоминали Натали Эхо. Лори и ее муж Тристан заранее поздравили нас с появлением ребенка, покрасив нашу детскую в желтый цвет, хотя мы все-таки не торопились покупать детские вещички. По-прежнему боялись. Мы понимали, как много еще может быть разных, неудачных для нас вариантов развития событий. Ведь увидев впервые свою малышку, Сиенна могла решить оставить ее себе. Я ни за что не стала бы отговаривать ее от такого решения, хотя молилась, чтобы она не приняла его.
Я побывала вместе с ней на двух приемах у гинеколога. Беременность протекала хорошо. Согласно мнению доктора, плод развивался «идеально». После каждого приема мы с Сиенной отправлялись развлекаться. Первый раз сходили в зоопарк. А во второй раз отправились на ланч. По вечерам я изучала проблемы, которые могли возникнуть в случаях открытого удочерения. Бывало, приемные матери налаживали хорошие связи с биологической матерью, но после официального усыновления разрывали с ней отношения. И разрыв получался не по злому умыслу, подчеркивал автор исследований, а являлся естественным развитием этих взаимоотношений. И тем не менее в таких случаях биологическая мать теряла не только своего ребенка, но и весьма существенные узы дружбы. Меня напугала мысль о том, что я могла бы поступить так с Сиенной. С каждым днем она становилась для меня все более близкой и любимой. Однако в одном я не сомневалась: мы с ней не будем жить как Нора с Амалией. У нас не будет так, как у Норы и Амалии. Мы никогда не уподобимся Норе и Амалии.
  
46
 
Моррисон-ридж
Я беспокоилась о том, как обойдутся со Стейси мои родители, поскольку знала, что они – особенно моя мама – невысокого мнения о ней, однако они прекрасно общались, когда мы все собрались на нашей подъездной дорожке перед поездкой в Атланту. Мать Стейси высадила ее возле нашего дома и так быстро укатила обратно, что через мгновение от ее серебристого автомобиля на грунтовой дороге осталось лишь облако пыли. Наверняка ей не хотелось общаться ни с одним из моих «навязчиво заботливых» родителей.
Мы со Стейси сидели в задней части машины, и я заметила, что она выглядит странно испуганной.
– Здесь так тесно, – прошептала она, побледнев как полотно. – Мы как будто в ловушке.
– Но у нашей ловушки есть выход, – возразила я. – Задняя дверь прямо за нашими креслами.
Я не стала привлекать ее внимание к тому, что если бы мы перелезли через спинки кресел и устроились в тесном багажном отсеке, то смогли бы открыть дверцу. Я вообще сомневалась, что ее можно открыть изнутри. Но Стейси, казалось, успокоилась, и к тому времени, когда мы выехали на большую дорогу, ее щеки уже порозовели.
Папа в поставленной на тормоз коляске сидел прямо передо мной, мама сидела на кресле рядом с ним, а Амалия – впереди, вместе с Расселлом.
Как только мы свернули на шоссе, Расселл вставил в магнитолу первую кассету. Джаз – последний в числе моих предпочтений, – но и джаз сейчас порадовал меня, поскольку теперь мы со Стейси могли поговорить, не опасаясь, что нас подслушают. С того самого вечера, когда моя мать появилась в доме Стейси, нам ни разу не удалось нормально поговорить. Мы пару раз общались по телефону, но я панически боялась того, что наш разговор услышат родители, и не смела сказать ничего, по их мнению, предосудительного.
  
– Вчера вечером я виделась с Брайаном, – тихо сообщила мне Стейси.
– Где? – спросила я, завидуя, что ей удалось повидать его.
– У него дома, – ответила она. – Его родители ушли. – Она мельком глянула на спинки кресел перед нами, за которыми мои родители тоже тихо разговаривали, и прошептала: – И мы сделали это.