Умелая лгунья, или Притворись, что танцуешь
– Мы ведем вполне активную жизнь, – сообщила я Пэтти. – Любим путешествовать с палаткой, кататься на велосипедах. А летом проводим много времени на побережье. Мы оба занимаемся серфингом.
– Будет здорово приобщить к нашим развлечениям малыша, – заметил Эйден.
Мне показалось, что его прижатая к моей рука взволнованно дрогнула.
Пэтти перевернула страничку блокнота.
– Расскажите мне о ваших семьях, – попросила она. – В каких условиях вы росли и воспитывались? И как ваши родители относятся к идее усыновления?
«Ну вот, – подумала я, – теперь разговор свернет на кривую дорожку. Теперь мне придется врать». Я с облегчением вздохнула, услышав, что Эйден ответил первым.
– Мои родители полностью согласны с нами, – сообщил он. – Я вырос здесь, в Сан-Диего. Мой отец тоже законовед.
– Законоведы в наших краях растут как грибы, – с улыбкой заметила Пэтти.
– В общем, моя мама до выхода на пенсию работала учителем, а моя сестра, Лори, трудится шеф-поваром, – продолжил Эйден. – Они уже закупают подарки для малыша.
Его родня выглядела безупречно. И они действительно прекрасные люди. Я полюбила их – его замечательного отца и мягкую, добрую мать, его творческую по натуре, кормящую сестру и двух ее маленьких близнецов. По прошествии долгих лет нашей семейной жизни они стали для меня настоящей родной семьей.
– А как вы описали бы поведение ваших родителей в отношении детей? – спросила Пэтти Эйдена.
– Как спокойное и естественное, – ответил Эйден, и само его тело, казалось, расслабилось, когда он произнес эти слова. – Они воспитали нас вполне добродетельными людьми, поощряя в нас с Лори стремление к принятию собственных решений. И мы оба добились хороших результатов.
– А как они справлялись с вопросами дисциплины?
– В основном лишали привилегий, – сказал Эйден. – Никаких телесных наказаний. Я не способен даже отшлепать ребенка.
– А какими бывали наказания в вашей семье, Молли? – спросила Пэтти, и я мысленно возблагодарила Бога за то, что она пропустила пункт: «расскажите мне о вашей семье».
– Они заключались в бесконечных нравоучительных беседах, – с улыбкой ответила я. – Мой отец был психотерапевтом, поэтому если я делала что-то плохое, то мне приходилось каяться, расставляя все точки над «i». Порой я предпочла бы порку.
– Ваша мама тоже где-то работала? – спросила Пэтти.
– Она была фармацевтом, – ответила я.
Откуда мне знать, может, она до сих пор работает в аптеке. Сейчас Норе, должно быть, лет шестьдесят семь или шестьдесят восемь.
– А ваши родители тоже из Сан-Диего? – спросила Пэтти.
– Нет. Они уже умерли, – сказала я, впервые соврав с начала разговора.
И вряд ли эта ложь останется единственной.
– О, простите, – сказала Пэтти. – Есть ли у вас братья и сестры?
– Нет, никого, – ответила я, радуясь, что могу сказать правду. – Я выросла в Северной Каролине, поэтому мне редко удается видеться с дальними родственниками.
В известном смысле с некоторых пор практически никогда. Я поддерживала связь только с моей кузиной Дэни, и то минимально. Я почувствовала, как напрягся Эйден, пусть даже и самую малость. Он понял, что мы вступили на опасную территорию. Хотя и не знал наверняка, насколько она опасна.
– Ладно, давайте немного поговорим о здоровье, – предложила Пэтти. – Молли, до каких лет дожили ваши родители? И от чего они умерли?
– Какое это имеет значение? – нерешительно помедлив, спросила я, стараясь сохранить дружелюбный тон. – Я имею в виду, если бы у нас были родные дети, никто не стал бы спрашивать нас…
– Милая, – прервал меня Эйден, – это имеет значение, поскольку…
– В общем, складывается впечатление, что ваши родители умерли довольно молодыми, – мягко перебила его Пэтти. – Это не вычеркивает вас из списка кандидатов на усыновление, но если они имели наследственные заболевания, то биологическим родителям следует об этом знать.
Я высвободила руку и повлажневшими ладонями пригладила юбку.
– Мой отец болел рассеянным склерозом, – сообщила я, – а у матери обнаружили рак груди. – Хотелось бы мне не говорить при Эйдене такую своеобразную ложь. Сейчас она могла вызвать некоторые проблемы. – Хотя сама я совершенно здорова, – быстро добавила я, – мне сделали анализ на генетическую предрасположенность и… – Я помедлила.
Как же называется тот чертов ген? Если бы у моей матери действительно обнаружили рак груди, то аббревиатура той группы генов, вероятно, с легкостью всплыла бы в моей памяти.
– BRCA [1], – помогла мне Пэтти.
– Точно. – Я улыбнулась. – И обследование показало, что я совершенно здорова.
– Ни у кого из нас нет никаких хронических заболеваний, – добавил Эйден.
– А как вы относитесь к вакцинации?
– Положительно, – сразу откликнулся Эйден, а я кивнула.
– Мне трудно понять, как можно не защитить ребенка, если у вас есть такая возможность, – прибавила я, обрадовавшись, что вопросы о моей семье остались позади.
Заключительная часть разговора прошла гладко, по крайней мере с моей точки зрения. Закрыв в итоге свой блокнот, Пэтти заявила, что ей хотелось бы осмотреть остальные домашние помещения и наш сад. Целое утро мы с Эйденом протирали повсюду пыль и пылесосили, в общем, подготовились к ее приходу. Мы показали комнату, предназначенную под детскую. Стены ее хранили стерильную белизну, и чистый паркет еще не обрел коврового покрытия, но возле одной стены стояла красивая детская кроватка красного дерева. Ее подарили нам родители Эйдена, когда я вынашивала Сару. Вторым и последним предметом скудной обстановки была книжная полка, которую я заполнила своими любимыми детскими книжками. И я радовалась, что больше никаких приготовлений к приему нашей дочери мы с Эйденом не сделали. Я никогда не захожу в эту комнату. Слишком больно видеть эту кроватку и вспоминать, с какой радостью я подбирала книжки. Но сейчас, вместе с Пэтти, я осмелилась испытать надежду и даже прикинула, как хорошо будет выглядеть эта комната в мягких желтых тонах. Представила в одном углу кресло-качалку. Пеленальный столик возле окна. Мои руки начало покалывать от тревожного ожидания. Показав Пэтти наши спальни, мы вышли во двор. Мы жили в белом двухэтажном доме испанского стиля в районе Кенсингтона, одном из старейших в Сан-Диего, и, залитый солнцем, наш богатый квартал смотрелся просто великолепно. Садик наш невелик, но в нем зеленели два апельсиновых дерева и одно лимонное, и имелся к тому же небольшой детский игровой комплекс – очередной преждевременный подарок родителей Эйдена. Обозревая наш маленький сад, Пэтти по меньшей мере раз пять произнесла слово «потрясающе». Мы с Эйденом улыбнулись друг другу. По-моему, все будет хорошо. Видимо, нас занесут в одобренный список возможных приемных родителей. Кто-то из биологических родителей выберет нас для воспитания своего ребенка. Эта мысль одновременно радовала и страшила меня.
Садясь в свою машину на подъездной дорожке, Пэтти на прощание махнула нам рукой. Эйден обнял меня, и мы стояли, улыбаясь, глядя вслед ее удалявшейся машине.
– По-моему, мы с честью прошли первое испытание, – заметил Эйден.
Он сжал мое плечо и чмокнул в щеку.
– Наверное, прошли, – согласилась я.
Набрав полную грудь воздуха, я вдруг почувствовала, что со времени прихода Пэтти боялась нормально дышать. Обернувшись к мужу, я обвила руками его шею.
– Давай поработаем в выходные над нашим портфолио, ладно? – предложила я.
Мы боялись пойти на этот шаг, боялись заранее собирать необходимые фотографии и сведения на тот случай, если провалимся на обследовании социально-бытовых условий.
– Давай.
Он поцеловал меня в губы, и один из наших соседей, проезжая мимо, нажал на клаксон. Мы рассмеялись, и Эйден опять поцеловал меня.
Мне вспомнилось, как я размышляла, какие глаза будут у нашей дочки – его карие или мои голубые. Его мускулистое, атлетическое телосложение или мои длинные худосочные конечности. Его добродушный легкий характер или мои порой резкие смены настроения. Теперь нашему ребенку не достанется ни наших достоинств, ни наших недостатков – по крайней мере, унаследовать их он не сможет, – и я уговаривала себя, что это не имеет значения. Наша с Эйденом любовь слишком велика для двух людей. Иногда мне казалось, что мы излучаем ее. И в то же время я молилась о том, чтобы у меня хватило душевных сил полюбить ребенка, которого я не выносила сама. Не родила. Что же со мной происходит, откуда столько сомнений?