Умелая лгунья, или Притворись, что танцуешь

– По-моему, нам лучше опираться на факты, – заметила я. – Написать о нашей работе, о проблемах с нашей попыткой завести ребенка, о наших жизненных предпочтениях и о том, что мы можем предложить ребенку, в общем, в таком духе.
– Скучно, – отозвался он. – Представь пятнадцатилетнюю девицу, мучительно пытающуюся осознать наше послание. Оно должно легко восприниматься и привлекать внимание.
  
Я устремила пристальный взгляд во двор. С террасы отлично смотрелся симпатичный игровой комплекс, который соорудил для нас мой свекор, но я практически ничего не видела. Вместо этого я представляла, как испуганная юная девица неуверенно выискивает среди пачки писем «дорогой будущей матери» ту самую, правильную личность для выращивания и воспитания ее ребенка. Впервые я действительно позволила себе представить эту девицу. Бедняжку, как мне казалось. Испугалась ли Амалия, узнав, что беременна мной? Я сомневалась.
– О, Эйден, – с тихим стоном вырвалось у меня.
– В чем дело, малыш?
– Мне просто стало жаль ее, – ответила я. – Кем бы она ни оказалась, та девушка… или женщина.
– Я понимаю, – сказал он с печальной улыбкой и, склонившись ко мне, взял за руку. – И мне это не нравится. У меня такое ощущение, будто мы пытаемся решить за нее проблему выбора.
– Ничего подобного. Мы стараемся ради доброжелательных взаимовыгодных отношений.
И я опять умолкла, по-прежнему представляя растерянную и испуганную молодую женщину, перелистывающую страницы девяноста двух писем.
– Молли, но ей же надо выбрать кого-то, и, возможно, она выберет нас.
– Тогда… – Я помедлила. – Я понимаю, ты думаешь, что нам надо заинтересовать эту молодую особу, предстать ее ровесниками, но ведь мы не такие. Разве мы не хотим, чтобы это письмо показало наши реальные личности? Неужели мы так безнадежно скучны, что никто не выберет нас, если мы честно напишем о себе? – Мне с трудом верилось, что я выдала такие лицемерные слова.
Эйден задумчиво посмотрел на меня.
– Ты права, – наконец произнес он и открыл на экране новый документ. – Начнем все сначала.
И мы принялись сочинять очередное письмо. Сочинение заняло у нас все выходные, с короткими перерывами для подкрепления легкими закусками. Послание получилось всего на две страницы, с одинарным интервалом между строчками, но нам удалось уместить в них захватывающую историю о нашем стремлении завести ребенка, о нашей взаимной любви и о нашей увлеченности работой. Мы описали все, что Сан-Диего может предложить ребенку, и в последнем, но отнюдь не маловажном, абзаце поделились нашей верой в то, что мы сможем подарить ребенку стабильность и любовь. Распечатав письмо, мы вложили его в конверт, заклеили и опустили в наш почтовый ящик, сопроводив его в путь всеми скопившимися у нас надеждами.
  
11
 
Моррисон-ридж
Когда на следующее утро мы со Стейси вернулись домой, то обнаружили, что наша кухня заполнена гостями. Тетя Клаудия и дядя Джим – родители Дэни – сидели с одной стороны большого кухонного стола, а напротив них – тетя Тони и дядя Тревор. Мама, сидя во главе стола, кормила папу, и, когда мы со Стейси вошли в комнату, все они смеялись, однако в их смехе смутно слышался странный, напряженный оттенок. Или, возможно, я сама испытывала странную напряженность. Я опасалась, как бы Стейси не обмолвилась о том, что мы видели папу и Амалию вместе. Жаль, что я не предупредила ее о молчании, но ведь я по-прежнему делала вид, что в этом не было ничего особенного, и такое предупреждение могло бы выдать мое притворство.
Я познакомила Стейси со всеми собравшимися, и мы сели за стол напротив моих родителей, где кто-то – вероятнее всего, моя мать – поставил для нас тарелки и стаканы. Взяв графин с апельсиновым соком, я наполнила стакан Стейси.
– Стейси, когда твоя мама собиралась заехать за тобой? – спросила моя мать, поднеся к отцу чашку кофе и дав ему сделать глоток.
– От половины десятого до десяти, – ответила она.
Тетя Клаудия предложила нам со Стейси корзинку с маффинами.
– Свежеиспеченные маффины, Молли, с черносмородиновой начинкой, – сообщила она.
– Здорово, – сказала я, взяв у нее корзинку и предложив маффины Стейси.
– Восхитительны с маслом, – добавила тетя Тони, подвигая к нам масленку.
Угольную черноту коротко стриженных волос тети Тони подчеркивала седая прядь, проходившая по ее левому виску над ухом. Из-за этой пряди она почему-то всегда напоминала мне скунса. Она была высокой и очень спортивной, круглый год играла в теннис.
– Тетя Клаудия у нас печет так, что пальчики оближешь, – пояснила я Стейси, и мы загрузили маффины по нашим тарелкам.
– Спасибо, Молли. – Тетя Клаудия одарила меня сияющей улыбкой.
Ей уже исполнилось сорок лет, она на четыре года моложе моего папы, но в отличие от тощего и черноволосого папы тетя Клаудия имела пышное телосложение и обычно стригла «под мальчика» свои крашеные, с медным отливом волосы, хотя для ее круглого лица скорее подошла бы более длинная стрижка. Впрочем, выглядела она симпатично. Я никак не могла понять, как тетя Клаудия уживается с такой стервозной и разнузданной дочерью, как Дэни.
– Вчера, катаясь на великах по нашей горе, мы встретили Дэни, – сказала я ей.
– Ах, бедняжка Дэни, этим летом она живет как неприкаянная, – огорченно произнесла тетя Клаудия.
– Ей нужно устроиться на работу, – буркнул дядя Джим.
– У нее здесь осталось так мало друзей, – не обращая внимания на бурчание мужа, продолжила она, – с тех пор, как она перебралась в школу Вирджинии Дэйр. Хотя ей там нравится. Приличная, толерантная школа. Там не пытаются стричь всех детей под одну гребенку
«Что весьма удачно, – подумала я. – Поскольку Дэни ни за что не согласилась бы нормально подстричься».
– Я слышала, что вы, девочки, ночевали сегодня в старой лесной сторожке, – резко сменила тему тетя Тони. – Надеюсь, вам не пришлось посреди ночи пользоваться туалетом?
– Пришлось, – оживилась Стейси, глянув на моего отца. – Это какое-то отвратительное сооружение, и я не собиралась пользоваться им, но ваша замечательная дочь заставила меня притвориться, что этот туалет мне нравится.
– О, и неужели заставила? – спросил папа, и мне показалось, что в его улыбке проскользнул оттенок гордости. – Так вы проделали притворный опыт?
– Ну, в общем, я воспользовалась им, – призналась Стейси.
– Я ненавижу тот туалет лютой ненавистью, – заявила тетя Клаудия. – Помните ту медноголовую змею, что решила как-то летом устроить там свое гнездо?
– Медноголовая змея? – Стейси передернулась.
– Тревор подкинул ее туда, чтобы напугать наших подруг, – пояснил папа для Стейси. – Вам нечего было бояться.
– Никого я не подкидывал, – возразил дядя Тревор, взяв со стола кофейник. – Голову даю на отсечение, не подкидывал.
Я смотрела, как своими большими и крепкими руками он ловко наливает кофе в чашку, под загорелой кожей бугрились здоровые мышцы. Дядя Тревор постоянно качал мускулы в своем домашнем тренажерном зале, к тому же занимался какими-то поставками, поэтому всегда был в отличной физической форме, особенно в сравнении с моим тощим, считающим калории отцом. Но от постоянной работы на воздухе лицо дяди Тревора избороздили морщины. Ему уже стукнуло сорок шесть лет, на два года больше, чем моему отцу, и он вечно жаловался, что папе дали возможность учиться в колледже, а ему пришлось торчать дома и помогать моему дедушке в его плотничном деле. Меня дико раздражало, что он мог, глядя в глаза моему отцу – моему отцу, практически не способному шевелиться, – жаловаться на то, что его обделили. Дядя Тревор любил выпить, и я несколько раз видела его пьяным. В таком состоянии он пугал меня.
  
– И чем же вы там занимались всю ночь? – спросила нас со Стейси тетя Клаудия.
Мы переглянулись и улыбнулись.
– Болтали, – ответила Стейси.
Я с облегчением поняла, что она не собирается ничего говорить об Амалии. Иначе уже выдала бы эту новость.