На высоте 2 (СИ)

– Я не дура, ясно? – огрызнулась. – Ты себе черте что придумал! А я просто узнаю, что ему надо, чтобы не гадать – и все. 
– Угу… – устало хмыкнул Горский.
– Именно так и будет! Ну, ты чего? Я даже есть с ним не стану. Мы же хотели пиццу… Вот ее и закажем, – тараторила я, подползая к Горскому и немного виновато глядя на него снизу вверх. Но его было не так-то просто разжалобить.
  
– Поступай, как считаешь нужным.
Да, блин! Может, мне в самом деле не стоило соглашаться? Чертов Перминов! Жила же себе спокойно… И уже почти его не вспоминала, так нет! Все перевернул с ног на голову. 
Сглотнув внутреннюю дрожь, я заставила себя прекратить эту драму. Поднялась, опираясь одной ладонью о стену. Стащила с Горского шапку и примирительно взлохматила его волосы.
– Я в душ. Пойдешь со мной?
Дожидаться, что он решит, не стала. Принялась раздеваться. Его присутствие ощутила, когда шагнула в кабинку. Вода обрушилась на нас стеной. Горский выдавил мыло из дозатора и прошелся мыльными руками вверх по моим ребрам к подмышкам и груди…
– Если он тебя обидит, я ему переломаю ноги, – даже с некоторой мечтательностью шепнул мне прямо в ухо. Я поежилась. Фыркнула, застонала, когда он прикусил ушко.
– Буду знать, – просипела в ответ. – Спасибо, что сказал. 
– Всегда пожалуйста.
Я выгнула спину и чуть приподнялась на носочках, впуская его в себя. Гудящие от усталости ноги подкосились. Мы чудом не упали. Вода лилась и лилась, смывая усталость и слезы. Меня почему-то прорвало. Было одновременно и плохо, и хорошо. А потом наступило освобождение. Я тряслась, нанизанная на него, слепо шаря руками по мокрому камню, захлебываясь водой и собственным криком.
Горский навалился сверху. Вместе мы без сил осели на пол. Он прошелся пальцами между ног, где изрядно наследил. Я зашипела и ударила его по руке:
– Что?
– Слишком чувствительно!
– А-а-а. Классно было, да?
– Очень, – улыбнулась я, понимая, что вряд ли что подготовило бы меня к разговору с Олегом лучше, чем эта внезапная вспышка похоти.
Из душа выбрались, едва шевеля ногами. Если бы не Перминов, думаю, мы бы с Мишей даже не стали выходить из номера. Заказали бы пиццу и съели ее в кровати под какой-нибудь сериал. А так пришлось собираться. Сушить волосы феном, наносить бальзам на губы под ревнивыми взглядами Горского.
Ч-черт… А ведь я вообще не помню, чтобы меня когда-нибудь ревновали. Это оказалось неожиданно приятно.
– У меня просто губы обветрились! – возмутилась я. – Что ты зыркаешь? Пусть лучше до крови растрескаются?
– Не надо до крови. Мажь. Мне твой рот еще пригодится.
– Оу, – я закусила щеку, смутившись, как школьница. Гор провокационно оскалился. Я покосилась на часы – те показывали, что мне лучше поторопиться, и, буркнув напоследок что-то невнятное, выбежала прочь из номера. 
Перминов дожидался меня там, где и был. То есть за баром. И, кажется, успел изрядно принять на грудь, пока я приводила себя в чувство после прогулки. Только я подошла – протянул мне планшет.
– Что здесь?
– Ребята из съемочной группы перекинули мне отснятый материал… Ну, знаешь, то что не вошло в финальный монтаж, но где появлялся Казиев.
– Как хорошо, – прошептала я.
– Что хорошего?
– Что эти записи есть.
– Мое внимание привлек один любопытный фрагмент. – Перминов настойчивей ткнул в планшет. – Да ты посмотри, посмотри… Что скажешь?
Недоумевая, с какого перепугу он ко мне прицепился, я опустила взгляд к экрану и сразу поняла, где это было снято и при каких обстоятельствах. Дело было перед началом восхождения, когда Тимур решил признаться мне в своих чувствах. Сказать, что я тогда обалдела – значит, ничего не сказать. Это было видно. И то, как Тим коснулся моей щеки, попросив ничего не отвечать сразу… Наверное, при желании по губам даже можно было прочитать, о чем мы говорили. Я залипла. Как же страшно, что еще несколько дней назад человек был жив, преисполнен любви и надежд. А потом его просто в один миг не стало. Как страшно и как дико несправедливо! Не должны хорошие люди уходить так рано…
– Ничего не хочешь мне сказать? – спросил Перминов. Я моргнула. И опустила голову, прячась за волосами.
– Нет.
– Что нет? – не понял Олег.
– Ничего не хочу сказать.
– Ты меня за дурака держишь, я не пойму?
– Ни в коем случае. Я говорю лишь о том, что нам нечего обсуждать. Если это все…
– Ты к нему подкатывала, что ли? – сощурился он. – На хрена? Чтобы нас рассорить?
– Я его до Эвереста в глаза не видела. – опешила я. – Что за чушь ты несешь? 
Нет, я бы соврала, если бы сказала, что мое самолюбие не потешила ревность Перминова. О, еще как! Ревность – это слабость, слабость – это возможность ужалить. Вернуть ему хоть сотую часть той раздирающей душу боли, в которой меня топило его предательство. Но это были те чувства, которые новая я не принимала ни под каким соусом. Новая я была бы до соплей счастлива, однажды встретив его на улице, спокойно пройти мимо, и чтобы ничего… вообще ничего не екнуло. Жаль, пока до этого было далеко. Я реагировала. Еще как! Моему возмущению буквально предела не было.
– Он тебе признается в любви! В любви, – Перминов горько рассмеялся, откидывая голову. – Между вами что-то было? – поинтересовался, резко посерьезнев.
– Нет. Поверь, далеко не все люди – мужчины, или женщины, способны на предательство. – Я встала из-за стойки, ненавидя Перминова, за то что он заставил меня оправдываться. – И знаешь что? Я говорю это не для тебя. Я делаю это для Тимура. Он был одним из лучших мужчин, что я знала… Он был… хорошим другом. Не хочу, чтобы воспоминания о нем омрачали твои нелепые догадки.
– Постой! Я не договорил…
– Очень жаль. Потому что я сказала все, что хотела. 
Я решительно обошла его по дуге и пошла к ресторану. Никогда я не была так собой горда, и одновременно с тем до того обессилена. Разговор с Олегом опустошил меня подчистую. 
  
Глава 6
 
Гор 
Да. Я, сука, ревновал. Вполне возможно, впервые в жизни. Как так? Почему? В конце концов, раньше я думал, что человек по природе своей либо склонен к этому, либо нет. А теперь сидел на краю кровати и не мог понять, какого чёрта происходит. Где тот самоуверенный до соплей Миша Горский, которому неведомы страхи? Почему еще недавно мне было плевать на любые провокации, в которых та же Княжницкая практиковалась с завидной регулярностью, а тут – как удар под дых? И самое смешное, что в отличие от Аньки, Кире даже в голову бы не пришло играть на моих чувствах сознательно. А мне один хрен хотелось спуститься в долбаный бар и вытрясти душу и из нее, и из ее мрази-бывшего.
Может, не надо было её пускать? Вероятно. Только как бы я ее остановил? И разве смог бы я себя потом уважать, если бы уподобился бывшей жене с ее бесконечными истериками, нелепыми требованиями и попытками меня контролировать? Кому как не мне было знать, что это все только сильней отталкивает?
Ревность сводила с ума. Может, поэтому Княжницкая к концу нашей совместной жизни совершенно, блин, обезумела? 
«Ну да. Давай. Пожалей ее!» – язвил внутренний голос. 
Я встал. Размял шею. Упал и стал отжиматься, чтобы на хрен отключиться от происходящего. Но отвлечься не дал телефон, оттягивающий карман треников. Так хотелось достать его! Написать, позвонить, сказать хоть что-то. Лишь гордость удерживала меня от этого дерьма.
Минуты тянулись вязко, как расплавленный свечной воск. На улице шумел дождь, картинка за окном размылась. Перед глазами застыла Кира – смеющаяся, с венком из полевых цветов в волосах. Такая настоящая и живая. С ним она тоже была такой? Он делал ее счастливой? Меня перекосило, стоило просто представить их вместе.
  
Б***ь! Я даже не знал, что можно так сильно ревновать женщину к её прошлому. Но, чёрт возьми, именно прошлое толкало ее в горы, именно прошлое шло за ней шаг за шагом. Я не знал, смогу ли вытянуть её наверх, если она продолжит держаться за призраков. С этим нужно было что-то решать.