На высоте 2 (СИ)

Ну вот. Что и требовалось доказать. Паникёр.
Кира снова обернулась.
– Всё в порядке? – спросила теперь уже вслух.
– Да, – ответил я чуть быстрее, чем хотел. – Просто слизистые к херам пересохли.
Кира понимающе затрясла головой. Мол, да-да, у меня то же самое, и пошла дальше.
Я вынужден был признать, что не хочу с ней обсуждать свои страхи. Пока я мог идти – всё было нормально. А если бы понял, что становлюсь балластом – просто остался бы в одном из лагерей, отпустив Киру на штурм одну. Точнее, не одну, а с шерпами. Неважно…
  
Солнце поднялось. Мир стал резче, жёстче. Белизна резала глаза. Где-то впереди был гребень, за которым оставались считаные сотни метров. Но стремительно ухудшающаяся погода превращала их в нечто абстрактное, почти издевательское. Те самые «сотни метров», которые в хорошее окно кажутся рабочей дистанцией, начали растягиваться, терять форму, растворяясь в серой каше.
Погода портилась быстро. Слишком быстро, чтобы у нас остались хоть какие-то надежды на то, что все скоро закончится. Поднялся ветер. Небо опустилось низко-низко, навалившись на нас сверху всей своей мощью. Пошел мелкий жалящий снег, проникающий всюду, куда только можно. 
К следующему лагерю мы поднимались на автомате. Чёткий, выверенный темп. Никакого геройства. Минимум остановок. И отчетливое понимание того, что эта непогода может стоить нам дорого. 
Я думал об этом отстранённо, будто это нас не касалось, и бросал обеспокоенные взгляды на Киру. А та… Молодец. Хорошо держалась. Даже слишком хорошо, как для человека, чья мечта рушилась на глазах. 
В лагере нас накрыло окончательно. Палатки уже стояли, но выглядели так, будто их вот-вот сорвёт и унесёт в сторону Абруццкого гребня. Ветер яростно трепал ткань. Разговор на расстоянии вытянутой руки становился невозможен. Снег летел почти горизонтально, иссекая лицо.
Мы забились в палатку, застегнули молнию, собственными телами прижали края. Вслух того не проговаривали, всем было и так ясно, что штурм сегодня невозможен. Через пару часов стало очевидно, что и завтрашнее восхождение под вопросом. Погода не просто испортилась. Она не на шутку разбушевалась.
В палатке было тесно, влажно и шумно. Ветер выл, словно требуя впустить его внутрь. Я сидел, сцепив зубы, страшно злясь на происходящее. Кира о чем-то говорила с Ками. На удивление ее голос звучал спокойно. Хотя они обсуждали прогноз, возможные варианты, запас по дням и прочие важные моменты, я слушал вполуха. Слова доносились, будто сквозь вату. В груди снова появилось то самое ощущение, словно я надел слишком тесную куртку.
В этом аду, отрезанные от мира, мы потеряли сутки. И потом часть следующих. Сидеть вот так на К2 в ожидании погоды – худшее испытание из возможных. Ветер не даёт спать. Тело не восстанавливается. Мысли бродят по кругу. Время уходит.
Я видел страх в глазах Киры. Один лишний день здесь – и ты уже отстаешь от графика. Два – и всё рушится. А шторма здесь запросто могли затянуться и на неделю.
К счастью, в тот раз непогода выдохлась так же внезапно, как и налетела. Ветер успокоился, рев перешёл на хриплый, уставший рык. Палатку больше не рвало. Снег всё ещё сыпал, но в его навале больше не было той лютой агрессии.
Я заметил это первым. Не потому что был внимательнее, а потому что не смог уснуть. Когда тишина начала пробиваться сквозь осточертевший шум, я даже не сразу поверил своим ушам.
– Ками, – шепнул я тихо. – Ты это слышишь?
Шерпа встрепенулся, зевнул, наклонил голову, прислушался. И вдруг с улыбкой кивнул. Мы осторожно выглянули наружу. Мир был другим. Белым, холодным, чужим – да! Но уже не враждебным. Облака шли выше, рваными слоями, иногда открывая нашему взору часть склона. Ветер был, но его скорость стала вполне рабочей. Можно было не опасаться, что он снесет тебя с тропы очередным порывом.
Тут проснулась и Кира. Удивленно и как-то даже неверяще хлопнула глазами. Не сговариваясь, мы полезли смотреть прогноз погоды…
– Будет окно, – сказал Ками. – Короткое. Но будет.
Лицо Киры жалобно скривилось, и она вдруг тихо заплакала. 
– Ну, ты чего, малыш?
– Я уже и не надеялась, понимаешь? Думала, все. Все… Даже уже смирилась… А получается, у нас все же есть шанс!
Я засмеялся, зараженный ее радостным ликованием. В палатке сразу стало теплей. Мы задвигались, заговорили все сразу, начали наперебой считать: баллоны, верёвки, еду… Силы! Которых, непонятно было – хватит или нет. Я ощутил, что мне стало гораздо легче. Словно организм, наконец, смирился с реальностью и перестал сопротивляться. Грудь всё ещё тянуло, но уже не так навязчиво. Дыхание выравнивалось, приходя в норму.
Я с улыбкой наблюдал за собранной до предела Кирой. Это был момент, когда ее мечта не просто воскресла из пепла, а стала почти реальностью, которую вполне можно было претворить в жизнь, предприняв набор вполне конкретных действий.
– Если погода снова начнёт чудить, – сказала Кира, глядя на карту, – разворачиваемся без обсуждений.
Я кивнул.
– Да, обойдемся без лишнего геройства, – добавил я.
Выдвинулись тут же – теперь нельзя было терять ни секунды. К вечеру действительно стало теплее. Снег под ногами перестал скрипеть так зло, как в начале пути. Никаких лишних ночёвок, никаких раскачек. Подъём – лагерь – короткий отдых – и снова в путь. Всё на грани, но в рамках допустимого.
Темп взяли высокий. Не суицидальный, но и не прогулочный. Не давая телу остыть, не позволяя мозгу начать сомневаться. Я знал этот режим. Знал и принял. Более того – поймал себя на том, что он мне даже нравится. Когда нет времени прислушиваться к каждому сигналу организма, когда всё сводится к простым командам: шаг, вдох, шаг, выдох.
И поначалу всё действительно было нормально. Я шёл в своем ритме, который мало уступал темпу других членов команды. Снег был плотным, сцепление хорошим. Верёвка ложилась правильно. И даже ветер нам не мешал. Мы почти не говорили. Ками показывал направление, Пемба замыкал. Кира шла передо мной, и, глядя на ее спину, я уже почти не сомневался – у нас непременно получится. Так зачастую и бывает… Путь к победе всегда тернист. Главное – не зацикливаться на неудачах и запретить себе видеть какие-то знаки там, где их отродясь не было.
Мы поднялись к третьему лагерю. Это был тот самый обманчивый участок К2 – где кажется, что всё позади, хотя на самом деле всё только начинается.
А потом всё пошло по одному месту.
Мы остановились на минуту – Кире нужно было поправить кошку. Я встал, опёрся на ледоруб и… не смог вдохнуть. Повторил попытку, запрещая себе паниковать. Но вдох не шел. Легкие словно забыли, что должны делать дальше. Я стоял, открывая и закрывая рот, и чувствовал, как все сильнее становится это удушье. Через пару секунд воздух всё-таки вошёл. Медленно. С усилием. Преодолевая сопротивление.
Я продышался – все было нормально. Впрочем, аргументы вроде «высота усталость, ничего нового» больше не работали. И когда мы двинулись дальше, я стал внимательно прислушиваться к себе. Спустя какое-то время стало очевидно, что я начал избегать остановок. В движении было легче. Чтобы отпустить контроль над дыханием, я занялся подсчетом шагов. Кира пару раз оборачивалась. Я ловил её взгляд и кивал. Всё ок. Абсолютно ок. Но потом случился момент, который обнулил все мои попытки держать лицо.
Мы были очень высоко, когда я сделал шаг… второй… и вдруг понял, что воздуха не стало. Да-да. Его просто не было. Точнее, в баллонах он, конечно же, был. Я его даже вдыхал, но… на этом все.
Я остановился. В голове закружилось. Вдруг мелькнула совершенно нелепая мысль: «А вот так, значит»… Это и есть отек легких? И я вроде все понимал – в конце концов, у меня отекли легкие, а не мозг, знал, что, скорей всего, за этим последует мучительная смерть, но страха не было. Было сожаление, что все оборвется, когда я только-только встретил по-настоящему свою женщину, что мне не дано будет узнать, как сложилась бы наша жизнь…