Глазами ребёнка. Антология русского рассказа второй половины ХХ века с пояснениями Олега Лекманова и

Нет, она была здесь. Она сидела в третьем или четвёртом ряду, совсем близко от сцены. Она сидела вместе со своей подружкой, тётей Медеей, со своим мужем и моим сумасшедшим дядюшкой Колей. Зачем она его привела, так и осталось для меня загадкой. То ли для того, чтобы выставить перед знакомыми две крайности нашего рода – вот, мол, наряду с некоторыми умственными провалами имеются и немалые сценические достижения, – то ли просто кто-то не пошёл и дядюшку в последнее мгновение прихватили с собой, чтобы не совсем пропадал билет.
Действие уже шло, но тётушка оживлённо переговаривалась с тётей Медеей. Во всяком случае, они о чём-то говорили. Это было видно по их лицам. Я понимал, что для тётушки всё, что показывается до моего выступления, что-то вроде журнала перед кинокартиной.
Я с ужасом думал о том, что будет, когда она узнает правду. Теперь у меня оставалась последняя слабая надежда – надежда на пожар. Я слыхал, что в театрах бывают пожары. Тем более за сценой я сам видел двери с обнадёживающей красной надписью: “Пожарный выход”. Именно после того как я увидел эту дверь с надписью, у меня вспыхнула надежда, и я вспомнил душераздирающие описания пожаров в театрах. К тому же я увидел за сценой и живого пожарника в каске. Он стоял у стены и с тусклой противопожарной неприязнью следил за мелькающими мальчишками и девчонками.
Но время идёт, а пожара всё нет и нет. (Между прочим, через несколько лет наш театр всё-таки сгорел, что лишний раз подтверждает ту правильную, но бесплодную мысль, что наши мечты сбываются слишком поздно.)
И вот уже кончается сцена, которую разыгрывают наши старшеклассники, и подходит место, где мальчик, играющий гуляку-мужа, должен, пробренчав на гитаре (на этот раз настоящей), пропеть свою заключительную песню. Сквозь собственное уныние, со страшным любопытством (как дети сквозь плач) я прислушиваюсь: ошибётся он или нет?
 
 
Я цыганский… Байрон,
 
Я в цыганку влюблён… —
 
 
пропел он упрямо, и Евгений Дмитриевич, стоявший недалеко от меня за сценой, схватился за голову.
Но в зале никто ошибки не заметил. Наверное, некоторые решили, что он нарочно так искажает песню, а другие и вообще могли не знать настоящих слов.
Но вот началось наше представление. Я со своим напарником должен был выступить несколько позже, поэтому я снова высунулся из-за кулис и стал следить за тётушкой. Когда я высунулся, Жора Куркулия стоял над оркестровой ямой и крутил свою верёвку, чтобы вызвать оттуда старого чёрта. В зале все смеялись, кроме моей тётушки. Даже мой сумасшедший дядя смеялся, хотя, конечно, ничего не понимал в происходящем. Просто раз всем смешно, что мальчик крутит верёвку, и раз это ему лично ничем не угрожает, значит, можно смеяться…
И только тётушка выглядела ужасно. Она смотрела на Жору Куркулия так, словно хотела сказать: “Убийца, скажи хотя бы, куда ты дел труп моего любимого племянника?”
У меня ещё оставалась смутная надежда полностью исчезнуть из пьесы, сказать, что меня по какой-то причине заменили на Жору Куркулия. Признаться, что я с роли Балды перешёл на роль задних ног лошади, было невыносимо. Интересно, что мне и в голову не приходило попытаться выдать себя за играющего Балду. Тут было какое-то смутное чувство, подсказывавшее, что лучше уж я – униженный, чем я – отрёкшийся от себя.
Голова тётушки уже слегка, по-старушечьи, покачивалась, как обычно бывало, когда она хотела показать, что даром загубила свою жизнь в заботах о ближних.
Жора Куркулия ходил по сцене, нагло оттопыривая свои толстые ноги. Играл он, наверное, хорошо. Во всяком случае, в зале то и дело вспыхивал смех. Но вот настала наша очередь. Евгений Дмитриевич накрыл нас крупом лошади, я ухватился за ручку для вздымания хвоста, и мы стали постепенно выходить из-за кулис.
Мы появились на окраине сцены и, как бы мирно пасясь, как бы не подозревая о состязании Балды с бесёнком, стали подходить всё ближе и ближе к середине сцены. Наше появление само по себе вызвало хохот зала. Я чувствовал некоторое артистическое удовлетворение оттого, что волны хохота усиливались, когда я дёргал за ручку, вздымающую хвост лошади. Зал ещё громче стал смеяться, когда бесёнок подлез под нас и попытался поднять лошадь, а уж когда Жора Куркулия вскочил на лошадь и сделал круг по сцене, хохот стоял неимоверный.
  
Одним словом, успех у нас был огромный. Когда мы ушли за кулисы, зрители продолжали бить в ладоши, и мы снова вышли на сцену, и Жора Куркулия снова попытался сесть на нас верхом, но тут мы уж не дались, и это ещё больше понравилось зрителям. Они думали, что мы эту сценку заранее разыграли. На самом деле мы с моим напарником очень устали и не собирались снова катать на себе Жору, хотя он нас шёпотом упрашивал дать ему сделать один круг.
Вместе с нами вышел и Евгений Дмитриевич Левкоев. По аплодисментам чувствовалось, что зрители его узнали и обрадовались его появлению.
И вдруг неожиданно свет ударил мне в глаза, и новый шквал аплодисментов обрушился на наши головы. Оказывается, Евгений Дмитриевич снял с нас картонный круп лошади, и мы предстали перед зрителями в своих высоких рыжих чулках, под масть лошади.
Как только глаза мои привыкли к свету, я взглянул на тётушку. Голова её теперь не только покачивалась по-старушечьи, но и бессильно склонилась набок.
А вокруг все смеялись, и даже мой сумасшедший дядюшка пришёл в восторг, увидев меня, вывалившегося из лошадиного брюха. Сейчас он обращал внимание тётушки, что именно я, её племянник, оказывается, сидел в брюхе лошади, не понимая, что это как раз и есть источник её мучений.
Но стоит ли говорить о том, что я потом испытал дома? Не лучше ли:
– Занавес, маэстро, занавес!
_____________
☛ Опубликованный в 1972 году рассказ Фазиля Искандера “Мученики сцены” [41] после первого прочтения кажется настолько прозрачным, что само намерение его анализировать может вызвать недоумение и даже сопротивление.
Учителя, обсуждающие этот рассказ на уроках литературы, а также заинтересованные интернет-читатели без труда выводят мораль, которую Искандер (якобы) вложил в “Мучеников сцены”:
 
Основная идея может быть выражена пословицей: “Не в свои сани не садись”. Герой не имел артистического таланта, поэтому его и отстранили от роли Балды. Он понимал, что у него не получается эта роль, но продолжал ходить на репетиции. Вот всё и кончилось конфузом [42].
 
 
Главная мысль рассказа заключается в том, что не следует быть излишне самоуверенным. Герой рассказа был искренне уверен, что обладает актёрскими способностями. Но его участие в драматическом кружке показало, что это не так. <…> В рассказе мне понравился Жора Куркулия, который своим старанием и упорством добился того, что стал исполнителем главной роли в постановке, несмотря на скептическое отношение к нему руководителя кружка [43].
 
 
Высмеивание автором таких качеств, как самоуверенность, амбиция, самомнение, честолюбие, тщеславие, наивность [44].
 
Однако все эти и им подобные интерпретации целиком опираются на фабулу “Мучеников сцены” и абсолютно игнорируют важный сюжетный поворот рассказа, фабульно, действительно, совсем не заметный (так как прямо не связан с основными событиями, описанными в тексте – постановкой спектакля по сказке Пушкина):
 
…однажды <…> я увидел входящую в наш двор и спрашивающую у соседей, где я проживаю, старушенцию из нашей городской библиотеки. Я потерял книгу, взятую в библиотеке, и она меня дважды уведомляла письмами, написанными куриным коготком на каталожном бланке с дырочкой. В этих письмах со свойственным ей ехидством (или мне тогда так казалось?) она уведомляла, что за мной числится такая-то книга, взятая такого-то числа и так далее. Письма эти были сами по себе неприятны, особенно из-за куриного коготка и дырочки в каталожной карточке, которая воспринималась как печать. Я готов был отдать любую книгу из своих за эту потерянную, но необходимость при этом общаться с ней, и рассказывать о потере, и знать, что она ни одному моему слову не поверит, сковывала мою волю.
 
И вдруг она появляется в нашем дворе и спрашивает, где я живу. Это было похоже на кошмарный сон, как если бы за мной явилась колдунья из страшной сказки.
 
Эту старушенцию мы все не любили. Она всегда ухитрялась всучить тебе не ту книгу, которую ты сам хочешь взять, а ту, которую она хочет тебе дать. Она всегда ядовито высмеивала мои робкие попытки отстаивать собственный вкус. Бывало, чтобы она отстала со своей книгой, скажешь, что ты её читал, а она заглянет тебе в глаза и спросит:
 
– А про что там говорится?
 
И ты что-то бубнишь, а очередь ждёт, а старушенция, покачивая головой, торжествует, и записывает на тебя опостылевшую книгу, и еще, поджав губы, кивает вслед тебе, мол, сам не понимаешь, какую хорошую книгу ты получил.